1995
Попцов, Олег Максимович
Хроника времён "царя Бориса"
Глава 13. Бревно Ильича
"Их было мало на челне"
 
Эта ситуация уже прописана Ильфом и Петровым в главе "Дети лейтенанта Шмидта". И хотя, согласно известной картине Сергея Серова, на которой вместе с Лениным на первом субботнике несут бревно два человека, претендующих на эту роль оказалось более трех десятков. При историческом отдалении от известного события у старых Большевиков обострялась память, и число несших бревно с Ильичом резко увеличивалось.
Сейчас появилось много книг, воспоминаний, связанных с августовскими событиями. Сразу после событий прошло что-то вроде исповедальной кампании, демократического очищения. На этот счет шутили, что в анкету, положенную заполнять при устройстве на работу, вписана новая, графа: что ты делал с 19 по 21 августа. Ко множеству авторов, рискнувших оставить в Истории свое восприятие известных событий, я отношусь крайне положительно. Это замечательно, когда человек воспринимает себя центром вселенной. Возможно, ему не хватало значимости и участие в этих событиях придало ему уверенности. Возможно, он даже в них не участвовал, но степень его сочувствия к Демократам была столь высока и исчислялась не тремя днями, а месяцами и, что ещё серьезнее, годами. И он, подстегнутый собственным воображением, посчитал вправе приравнять год сочувствия ко дню участия. Вполне приемлемый пересчет, близкий к коммерческому курсу рубля. Так или иначе, книг, статей, интервью, документальных фильмов появилось много. Возможно, даже больше, чем этого заслуживают события. Вообще очевидной болезнью Демократов является их чрезмерное внимание к собственным успехам и удачам. Это вполне объяснимо. Того и другого случается так мало. И вообще словосочетание "победа Демократов" достаточно новое в отечественной лексике, и к нему ещё должны привыкнуть философские словари и всевозможные энциклопедии. А раз победы - редкость, их дыхание хочется продлить.
Виктор Клачко - глава администрации Тарусского района. Я был у него накануне годовщины, 17 августа. Я знал, что ему приходится непросто, что ему противостоит Александр Лазарев, бывший секретарь райкома партии, а ныне председатель районного совета. Что кадры в Тарусе не подарок. А демократические воззрения держатся на воспоминаниях о Марине Цветаевой и "Тарусских страницах", редактором которых был Константин Паустовский. Так что демократические веяния в Тарусе, скорее, заезжего разлива. Местные Демократы на тарусских суглинках всходят туго. Мы проговорили недолго. И меня крайне интересовало, чем гордится глава новой Власти, олицетворяющий демократическое правление, или, как о них принято говорить - люди Президента. Первое, что он мне показал и о чем стал рассказывать, это малоформатная газета "Таруса", которую он, Клачко, лично и почти вручную печатал, а затем сам распространял на вокзальных перронах Серпухова и Тулы. Тогда, в дни - предвестники политического сумрака, Клачко многим рисковал. Провинция хранила недоброе молчание, и было очень мало надежд, что в Тарусе насупит демократическое пробуждение. Оно и не насупило. Путч потерпел крах, и российская провинция, в значительной массе своей вздохнув с сожалением, настроилась ещё на один сезон терпеливого ожидания: чья возьмет?
Если посчитать по территориям, в те дни вряд ли большая часть поддержала российского Президента. Право России на демократическое развитие отстояли крупные города, промышленные и культурные центры России. Сама Москва, тогда ещё Ленинград, Свердловск, Кемерово, Владивосток, Сыктывкар, Петрозаводск, Псков, Пермь, Новосибирск, Ростов, Калинин, Казань. Калужская область в числе оплотов Демократии не числилась. И тогда поступок Виктора Клачко - заместителя военкома района - обретает иной, более значимый смысл. И все-таки Спустя год, теперь уже в роли главы администрации, должность, которую он занял Отнюдь не по профессиональным возможностям, а в чисто политическом смысле - нужен был Демократ. Власть в спешном Порядке укомплектовывалась Демократами. И вот год позади, и никаких более значительных воспоминаний, ощущений, радости совершенного дела у Клачко нет, кроме крошечной газеты "Таруса". Сам редактировал, сам печатал, сам распространял. Хотелось бы сказать, что Демократы долго запрягают, но быстро едут, но это не так. Запрягают долго, потому как вязнут в полемике: кому хомут вешать, кому супонить, кому оглобли ладить... И едут не скоро, на финиш наездники пешком приходят, растеряв лошадей. После августа время было потеряно, выборы глав администраций, их надо было провести уже в октябре, но затянувшийся фейерверк и, конечно же, масштаб обязанностей, свалившийся на новую Власть, придавил, прижал её к земле. Но откажемся на минуту от аналитических выкладок и дадим волю собственным воспоминаниям. Существуют детали, которые многого стоят. И когда сейчас о них узнаёшь поражаешься себе самому, забывшему и пропустившему их мимо сознания.
Я добрался до Белого дома где-то часам к 16.00. Тех толп, которые впоследствии создали образ людского моря, окруживших Белый дом, ещё не было. Сразу прошел в штаб. Штабом считался 5-й этаж Президентского крыла, кабинет Бурбулиса. Напротив кабинет Скокова. На шестом этаже, в том же крыле, размещался премьер Иван Силаев. В коридоре, при входе в президентский кабинет, стояла усиленная охрана. Вид милиционеров с автоматами был непривычен. Они ещё не успели переодеться в другую, более соответствующую обстоятельствам форму. На 18.00 было назначено совещание у Силаева. Радио и Телевидение России решением ГКЧП № 2 было запрещено. Практически выпуск всех демократических газет был прекращен. Ещё "на птичьих правах" работало "Эхо Москвы", но Мы понимали, что это, скорее, по недосмотру. И вряд ли радиостанция продержится больше 12 часов. Там, на совещании, было редкое единодушие: надо искать выход, найти способ прорвать блокаду. Ещё не подполье, но задача та же самая - наладить вещание любыми средствами, из любой точки. У себя в Компании я появлялся наскоками, скорее с целью разведки - не стоят ли омоновцы? Омоновцы стояли от нас в 100 метрах, охраняли идеологический оплот ГКЧП: газеты "Правда" и "Советская Россия". Три бронетранспортера и безразличные сытые лица привилегированных войск, которым разрешено больше, чем разрешено остальной армии. нас спрашивали, Мы сами недоумевали, почему здание Компании не блокировано спецвойсками. Чуть позже Мы поняли: а зачем? Весь теле - и радиоэфир сосредоточен в Останкино. Мы только начинали, сами кричали о своей технической бедности. Чего ради их перекрывать?
Утром 19 августа генеральный директор Компании Анатолий Лысенко дал жесткое указание - любыми способами вынести из здания компании съемочную технику: кассеты, магнитофоны, рассредоточить её по квартирам работников. Ситуация вообще-то была предельно проста. Эфир Нам перекроют любыми способами, значит, надо внедриться туда и войти в контакт с теми, чей эфир закрыть невозможно. Схема действий сложилась практически мгновенно. Снимать, записывать во всех точках Москвы, во всех точках Ленинграда. Что бы ни произошло, как бы ни сложилась наша судьба, Всероссийская государственная телерадиокомпания свой выбор сделала не в эти дни, а много ранее - Мы должны располагать неповторимыми документами, свидетельствующими о том, что произошло в России, именно в России. Войска были введены только в городах России, в ночь с 18 на 19 августа и в последующие дни.
Заседание союзного правительства, прошедшее именно в эти дни, с единственным вопросом, поставленным премьером Валентином Павловым высказать свое отношение к действиям ГКЧП, - дает ключ к пониманию, почему Путч проходил именно так, а не иначе. Во-первых, само заседание подтверждает факт существования заговора, так как с правительством советуются не до начала событий, а после их свершения. Во-вторых, это правительство, хотя и формально, но постоянно подчеркивало свою реформаторскую суть, а значит, было завязано в общей Системе взаимоотношений с мировым сообществом, которое хотя бы на словах, но поддерживало курс Горбачёва на Перестройку. В диалоге, возникшем на заседании, между премьером Павловым и его первым заместителем Щербаковым, с репликами министра финансов Орлова, обозначается главный страх - неминуемый отказ в кредитах. И Павлов, и Щербаков, и Орлов (неизмеримо более профессиональные в финансово-банковских делах, нежели Геннадий Янаев, Бакланов, Крючков, Язов или Пуго) понимали, что классический переворот пиночетовского характера мгновенно изолирует страну. И вся риторика так называемого "слова к Народу" не более, чем политическая демагогия, не имеющая под собой ни финансовой, ни материальной, ни технической, ни структурной основы. И все призывы и заклинания провести ревизию, переаттестацию внутренних резервов этих самых резервов прибавить не могли. Поэтому и организовали такой переворот, при котором правила очевидной изоляции как бы не действовали: телефоны работают, поезда ходят, самолеты летают. Со стороны посмотреть - и никакой это не переворот, а незначительная коррекция курса, мобилизующая население на преодоление бесхозяйственности, безделья и анархии, вызванных разрушением старых структур. Ну а что касается средств массовой Информации, их деятельность действительно приостановлена, но это так, для острастки, чтобы с перепугу не извратили реформаторский смысл координации курса. Отчасти цинично, но отчасти и правдоподобно. Отсутствие омоновцев перед входом на Российское Телевидение не исключало наличие двух, а возможно, и четырех спецмашин (их дежурство чередовалось), люди, сидящие в машинах, были заняты своим профессиональным занятием - фиксировали входящих и выходящих из Компании посетителей. Немножко слушали, немножко записывали. Для спешной эвакуации техники это представляло определенную сложность, но нет худа без добра. Именно на эти дни планировался переезд части сотрудников в другое здание. Подъезжали грузовые машины, с кряхтением и руганью выносили мебель. Ничто не напоминало экстренности действий. Мы знали, что руководство ГКЧП было проинформировано Леонидом Кравченко (главой Государственного Телевидения и радио) о состоянии дел на Российском Телевидении и радио: "У них своей базы нет. Все, что они делают, создается на базе арендуемых площадей в "Останкино". Эту базу Мы блокировали, поэтому их действия можно посчитать безопасной суетой, поэтому ОМОН не нужен, достаточно двух постов наблюдения. К ним непременно придут иностранные корреспонденты, они убедятся - никаких препятствий передвижению, никаких помех работе нет".
Между тем атмосфера накалялась. На совещании у Силаева была признана единственно правильной наша концепция создания автономного Российского Телевидения и радио. Сожалели, что не успели закончить, заложить хотя бы минимальную техническую базу. До этого нас все время толкали к мысли раздела "Останкино", чему я противился, объясняя, что от раздела наши информационные возможности не возрастут. Вещание, сосредоточенное в едином центре, уязвимо. Август это показал со всей откровенностью. Вещание из разных точек - это, по сути, заранее подготовленные позиции, на которые в критический момент смогут отойти демократические силы. Смешно, но именно так Мы рассуждали в блокированном бронетехникой Белом доме.
Ещё задолго до августа нас изгнали по воле Михаила Горбачёва с радиоволн первой союзной программы... Мы вещали на этих волнах в объеме четырех часов. Гнев Президента был неподдельным. Он назвал "Радио России" вражеским голосом и потребовал закрыть его. Закрыть нас было уже невозможно. "Радио России" успело, за каких-то три месяца, снискать популярность независимого радио и составить конкуренцию на то время лучшей радиопрограмме, каковой был "Маяк". Закрыть не закрыли, но изгнание состоялось. Формула, выдвинутая Горбачёвым: "Не можете закрыть, сделайте так, чтобы их не слышали", - была реализована. Нам был поставлен ультиматум: либо полная лояльность к Президенту Союза, всем его действиям, с правом руководства Гостелерадио вмешиваться в наши программы. В этом случае Мы оставляем вас на первом радиоканале под нашим контролем, иезуитски улыбаясь, сообщил мне Анатолий Тупикин, - либо Мы даем вам диапазон, и ваше вещание уходит с первой кнопки, с проводов, а значит, аудитория сокращается почти в три, четыре раза. И там делайте что угодно. (Последняя фраза принадлежит, разумеется, мне). Ну что ж, решили Мы: чем цензура на свободе, лучше уж свобода в подполье. С того момента "Радио России" слушали как радиостанции "Свобода", "Голос Америки", Би-би-си. Люди прекращали работу, чтобы в нужный час собраться вокруг приемника и послушать "Радио России". Уже было ясно, что Мы встали на путь оппозиционного вещания.
В те самые дни я предупредил правительство России, что в случае дальнейшего обострения отношений между союзным руководством и российским вероятность закрытия "Радио России" вполне реальна. Надо иметь резервный вариант вещания. Такой вариант был разработан с использованием военного канала, который был зарезервирован на случай чрезвычайных ситуаций. Канал не предоставлял возможности качественного эфира, но мог существовать как чисто информационный, и тем не менее техническая схема запасного варианта, на случай открытой конфронтации с союзным руководством, на этом сверхзакрытом совещании была одобрена. Я впервые присутствовал на совещании, где явка освидетельствована твоей росписью на специальном бланке. Все это выглядело и грустно, и смешно. Тогда у России не было своей армии, своих органов безопасности, а Министерство внутренних дел имело выщипанный вид и птичьи права. Несколько генералов-связистов, присутствующих на совещании, поочередно вытирали пот со лба. Я читал на их лицах неподдельный страх, как если бы Мы, по собственной инициативе, пригласили их для участия в заговоре. Этот генеральский мандраж, заикающуюся речь заметил премьер и вынужден был даже прикрикнуть на напуганных генералов:
- Вы где находитесь, на территории России?
- Так точно, - почти хором ответствовали генералы.
Тогда входило в моду выражение, придуманное министром юстиции Николаем Федоровым, - "юрисдикция России". Силаев усмехнулся:
- Я, как российский премьер, гарантирую вам безопасность ваших действий. Запомните - и помещения ваших станций, и их оборудование собственность России. Так что будьте добры выполнить приказ.
Ровно через два часа документы сверхзакрытого совещания лежали на столе у первого заместителя Язова, Генерала армии Моисеева. Тогда поговаривали, что Моисеев человек Горбачёва и вот-вот сменит Язова. Моисеев, естественно, поднял шум. О совещании было доложено Горбачёву, как о действиях российского руководства, имеющих целью создать сеть нелегального вещания на территории Союза. А Спустя неделю Силаев с усмешкой показал мне Указ Президента СССР, тоже, разумеется, закрытый, налагающий вето на решение нашего секретного заседания.
Но вернемся в августовские дни. Многолюдье в осажденном Белом доме меня даже удивляло. Ни о какой конспиративности принимаемых решений не могло быть и речи. Можно сказать, что была демонстрация открытой Политики. У каждого своя дорога в Белый дом. Полторанин считался в отпуске, хотя каждый день появлялся в министерстве. Не объем навалившейся работы тревожил его, а нервная напряженность, витающая в воздухе. Все чего-то ждали. А ведь был август - отпускное, каникулярное время. Именно в этот день, а был понедельник, Полторанин, судя по его рассказу, решил все-таки отдохнуть и собрался за грибами. Оделся, выбрал получше нож, корзину, поставил чайник на огонь. Так и решил: выпью стакан чаю, съем кусок хлеба с маслом и айда. Небогато, однако не натощак. Чай он вскипятил, кусок хлеба успел даже надкусить, когда звонком в дверь его вызвал начальник охраны Президента Александр Коржаков. А было 6.20 утра 19 августа. Коржаков не стал ничего объяснять. Он только сказал: "Борис Николаевич вызывает. Срочно". Полторанин вспоминает, что он чертыхнулся, но понял - случилось что-то сверхнеординарное. Ну а что было потом, уже известно. Как собрались все проживающие на дачах в Архангельском: Хасбулатов, Бурбулис, Полторанин, Ярошенко, Скоков и стали тут же сочинять текст обращения к Народу. Мнение всех совпало - произошел государственный переворот. Из этого полторанинского рассказа интересна одна деталь: он так и не вернулся на свою дачу. Он оказался на ней почти месяц Спустя. Надкушенный хлеб засох, но, Намасленный, так и лежал на столе рядом с холодным, замутневшим от пыли чаем.
Я не жил на правительственных дачах в Архангельском. И моя дорога в Белый дом была более дальней. Я тоже считался в отпуске. Мой отпуск начинался 19 августа. Я не поехал ни на какие курорты, а решил засесть на своей даче в Тарусе и там, если не сорвут с места, поработать. В шесть утра 19 августа я проснулся от стука в окно. Серая предрассветная мгла, солнце ещё не встало. На улице стоял мой сосед, художник. Тогда у меня мелькнула мысль, что Роман Владимирович здорово постарел. А может, тому виной скорбное выражение его лица, какая-то общая напряженность, которую выдавали его глаза.
- Дорогой мой, - сказал очень тихо сосед, - случилась беда, мне кажется, это переворот. Горбачёв отстранен от своих обязанностей. Создали какое-то ЧПУ. В Москву введены войска, производятся аресты.
Мой друг уже немолодой человек и, как все пожилые люди, просыпается рано. Он рассказал, что машинально включил приемник и услышал, как потом стало ясно, заявление ГКЧП.
Таруса в 150 километрах от Москвы. Раздумье, смятение, волнение всего было поровну, как и причитаний: "Я предупреждал. Этого следовало ожидать..." Где-то в девятом часу, с пятого или шестого захода, я дозвонился до Москвы. Я бы не сказал, что разговор с Компанией расширил мои познания о случившемся. Просто из первых уст я узнал, что танки действительно на улицах, что мои коллеги просят меня быть осторожным. И опять эта навязчивая идея об арестах: "Говорят, я слышал, мне передавали все о том же - въезд в Москву строго контролируется". Ещё один сочувствующий, Григорий Остер, он оказался рядом, подтвердил все случившееся в худшем варианте. В его пересказе мир выглядел уже рухнувшим. "Ельцин и все руководство России арестовано в Архангельском. Белый дом окружен". Я вернулся на дачу моего друга, и Мы обсудили услышанное мной. Как человек впечатлительный, он был предрасположен поверить в худшее.
- Не вздумайте возвращаться в Москву на машине. В крайнем случае, на электричке от Серпухова, на Курском вокзале смешаетесь с толпой. И даже это будет непросто, - говорил в отчаянии мой друг, - вас знают в лицо, могут арестовать.
Честно говоря, я во все эти опасения не очень верил, а точнее, старался не верить. Я знал, что поеду, поеду немедленно. Запомнилось совсем другое. Когда я шел по улице, а Общество, когда оно разделено, оно разделено везде: в городах, деревнях, на заводах, в театрах и, разумеется, в дачных поселках. Я спешил по улице и, казалось, спиной ощущал злобное шипенье: "Засуетился Попцов, запрыгал". И тут же, без паузы: "Наши взяли Власть! Наши!" На тихой дачной, ещё не проснувшейся улице уже готовили мысленную расправу. Несчастная Россия. Надо прорываться в Москву.
В Белом доме было несколько зон самостоятельного действия: Президент и его окружение, депутатский корпус, прежде всего москвичи и те, кто не успел уехать в отпуск. Хасбулатов все эти дни и ночи также находился в Белом доме. И наконец, многолюдье сочувствующих, сопереживающих. Для дома, куда положено входить строго по пропускам, их было до невероятности много. Особенно их прибавилось в последнюю ночь с 21 на 22 августа. Возможно, кто-то не успел приехать раньше, возможно, кто-то сомневался, кто-то выжидал. Бросалось в глаза обилие Журналистов - как если бы здесь открывали съезд, а не готовился штурм того самого дома, где они находились. Теле - и радиожурналисты, газетчики, репортеры, представители зарубежных агентств. Американцы. Служба Би-би-си, французы, немцы, шведы. Своих тоже было в достатке. Как я уже писал, постановлением № 2 ГКПЧ приостановил деятельность Российского Телевидения и радио, а также практически всех газет демократической ориентации. А значит, все Журналисты этих компаний и газет оказались единовременно уволенными с работы. В этот момент всех объединил этот вызов Власти, это оскорбление. Вряд ли все собравшиеся были сторонниками Ельцина, но, что совершенно точно, они в одночасье превратились в противников Крючкова, Пуго, Янаева. Случилось плюсование энергии: профессиональной и гражданской. Журналисты, направляясь в Белый дом, ехали туда не только как свидетели, а в большей мере как его защитники, защитники своей профессиональной свободы.
Дни 19 и 20 августа вобрали в себя две кульминации. Некий взрыв демократических чувств, всколыхнувший Москву, Питер, ряд других крупных городов. У инициаторов переворота ненависть к Демократам подавила все иные ощущения, и они даже не попытались их расколоть. И те, кто шел к Белому дому, делали это не просто повинуясь порыву, но и прекрасно осознавая, какой удел им лично готовят организаторы Путча. Вторым полюсом притяжения оказалась Лубянка. И сотни таких же "лубянок" в краях и областях. Как отмечают старожилы Госбезопасности, с тридцатых годов не было такого количества звонков и посещений с желанием дать Информацию о соседях, родственниках, сослуживцах, руководителях. Я очень сожалею, что последующие события, и в том числе вокруг Комитета госбезопасности, не позволили сделать отсечение потока Информации. И Мы так и не узнаем в численном выражении, как выглядел этот голод на доносы. Сразу после ареста руководства ГКЧП в Москву хлынули толпы разномастных людей, якобы приверженцев Демократии, преисполненных желанием совершить разгром Лубянки. И только авторитет Ельцина (его уже в тот момент воспринимали как лидера нации) удержал их от совершения непоправимого. Такие же действия развернулись вокруг горкомов и обкомов партии. На площадях и улицах раскачивалась, гудела гремучая смесь справедливого мщения за искалеченную ГУЛАГами жизнь, за расстрелянных и замученных. Но рядом с ней, в этом же потоке, имитируя праведный гнев, требовали якобы расправы скрытые стукачи, специалисты по доносам, гражданская агентура КГБ, желавшая уничтожить, сжечь архив, смыть следы своего нравственного и гражданского позора.
Но вернемся в Белый дом. Ночь с 19 на 20 была самой изнурительной и непредсказуемой. И все разговоры о том, что Путч не был неожиданностью, должны пониматься в чисто российском толковании. В историческом разрезе Мы отдавали себе отчет, что столкновение неминуемо. Употребив местоимение "Мы", я рискну тем самым объединить достаточно широкий круг людей, которые в тот момент, бесспорно, были единомышленниками. И дело не в Шеварднадзе, который предупредил о возможности реакционного переворота. И до Шеварднадзе, и после него эта идея витала в воздухе. Правые поняли, что у идеолога Перестройки программы нет, он двигается ощупью, и люди, которые его поддерживали в своем подавляющем большинстве, лишь добавляют растерянности, и желание многих из них пересесть в другой поезд угадывается невооруженным взглядом. Потому и рисунок действий реакции не нуждался в тщательной разработке. Отсутствие программы уравнивало сторонников и противников реформ. Цель оппозиции сразу стала ясной и понятной - не допустить результатов! "Желающие реформ - не умеют, а Мы не хотим. Их неумение и есть наш главный союзник".
Поражение, которое потерпел Горбачёв на последнем съезде партии, можно назвать первым звонком. Удержавшись в седле сам и потеряв, а точнее, отдав всех соратников, он, в какой уже раз, продемонстрировал незаурядный навык самосохранения, но он не учел одной немаловажной детали. Можно избрать другой руководящий состав, подарить ему Власть в партии, можно сформировать его из второго и даже третьего эшелона партийцев, ранее подчиненных тебе, но при этом надо помнить, что твой собственный авторитет за пределами Дворца съездов идет по нисходящей. А при отсутствии авторитета у нового руководства партии, и это естественно, опорой остаются лишь убывающие симпатии к лидеру, который ещё держится на поверхности. Если его нет, Власть призрачна и её существование просчитывается не месяцами и годами, а мгновениями. Горбачёв уже ответил на главный для себя вопрос: "Если я не в состоянии совладать с партией, а не считаться с её остаточной силой я не могу, я должен партию распустить. И тогда мое руководство партией уйдет в небытие, как и сама партия. Других вариантов нет. Во всех иных случаях - партия уничтожит меня". Разумеется, состав съезда не отражал настроение партии, но говорить об этом было поздно - поезд ушел. Правые главенствовали на местах. Они блокировали демократическую оппозицию в партии повсеместно, оттеснили её на время выборов делегатов и обеспечили сверхконсервативный состав съезда, который перечеркнул всякие надежды на реформирование КПСС, более того, партия, и особенно РКП, превращалась в заповедник реакции. Именно этот съезд дал понять Горбачёву, что партийные функционеры, многослойный Аппарат партии не простят ему ни шестой статьи, ни утраченной, практически повсеместно, Власти. И если не произойдет чего-то непредсказуемого, никакое президентство его не спасет, они достанут его, потребуют партийного суда над ним. Повторить шаг Ельцина он уже не мог. Во-первых, он опоздал, как всегда опоздал. А во-вторых, этот шаг сделал его главный соперник, а значит, путь в ту сторону для него закрыт.
 
Отвлекающий маневр
 
На что рассчитывал Горбачёв на последнем съезде? Одержать победу, нанести сокрушительное поражение консерваторам? Разумеется, нет. На этом съезде Горбачёв откровенно пошел вправо. Контрольный пакет на съезде оказался в руках правых, и Горбачёв решил не рисковать. Съезд с удручающей очевидностью показал полную бесперспективность КПСС. Показал, что именно здесь, в высшем эшелоне партии, сосредоточена энергия противодействия реформам, любым реформам, исключающим привычное главенство КПСС. Состояние партии, нарастающая агрессивность реакционного крыла в ней делали партию попросту опасной. Любой ценой сохранить себя во главе партии - вот единственная и главная задача, которую решал Горбачёв на этом съезде. Он понимал - сложить с себя добровольно обязанности Генерального секретаря по сути, совершить политическое самоубийство. Оставить такую партию вне себя - значит оставить в своем тылу вооруженную до зубов армию, которая в любой момент начнет штурм президентского дворца.
После последнего съезда партии правые праздновали победу. Они поняли, что демократические насроения в партии - это настроения очевидного меньшинства, поэтому всякий разговор о компромиссах неуместен. Изгнать - и дело с концом. Очистить партию от ренегатов, соглашателей, фракционеров. Оставаться во главе такой партии был достаточный риск, но ещё существовал Союз, а вместе с ним и руководители республик, совмещающие свои президентства с высшими должностями в партиях. Существовало Огарево, а значит, и перспектива его возможного президентства во главе не столь монолитного, однако Союза, президентства, на этот раз прошедшего через процедуру всенародных выборов. Оставаясь инициатором сохранения Союза, он имел шанс. Он и вправо пошел осознанно, ориентируясь на насроение РКП. Президентом Союза его могли сделать только избиратели России. Россия по природе консервативна. Он должен, на какое-то время, стать понятным и близким российскому консерватизму. Итак, логика действий Горбачёва становится более объяснимой. Только процедура всенародного избрания делает его президентство значимым. Вот тогда можно говорить о чистом президентстве, президентстве без партии. Но и в этом случае оставить вне контроля сгусток консервативной энергии, с гигантским Аппаратом, и, будем откровенны, наиболее организованным Аппаратом, с финансовыми средствами, и средствами немалыми, собственностью, по предварительным расчетам, где-то в пределах трех триллионов, - затея сверхрискованная. Это все равно что поселиться на постоянное место жительства на склонах действующего вулкана. Разумеется, в этом смысле Ельцин был бы его союзником, но... Причина ещё одной ошибки Горбачёва - навязчивое самовнушение что Ельцин будет его конкурентом на выборах президента Союза.
Возвращение к Горбачёву в связи с августовскими событиями примечательно. Сами события, в момент их кульминации крутились вокруг форосского пленника. Но ещё в большей степени причиной тому вспыхнувшая и не затухающая по сей день полемика, - знал ли Горбачёв о путче или не знал. Что есть август 1991 года - хорошо разыгранный спектакль на грани фола или авантюризм стяжающих Власть? Не станем ворошить - знал, не знал... Посмотрим на ситуацию иначе. Как я уже сказал, мысль об избавлении от нестерпимых объятий партии, конечно же, была причиной не одной бессонной ночи экс-президента. Логическая нить рассуждений рвалась в самый последний момент. Как это сделать, не потерпев при этом личного поражения. Сохранив себя, свой имидж. В этом смысле неудавшийся переворот, который возглавляли члены Политбюро и который был поддержан на местах прежде всего Аппаратом партии, удивительная удача для Горбачёва. Он отрекается от престола не под нажимом, не как проигравший, а как обманутый, как человек, которого предали, над которым надругались. Вот она, чистота президентства, о которой он мечтал. Но остается ещё одно - вместе с ним должна прекратить свое существование партия, иначе его самоотставка не более чем красивый жест. Все, что сделал Ельцин, издав ряд указов относительно дальнейшего существования партии, - должен был сделать Горбачёв, как Президент Союза. Этот шаг стал бы своеобразным вызовом всем правым силам страны. Проще всего сказать: он это сделать не мог. В самом деле, доводов против этого шага экс-президента достаточно. Подобный указ Горбачёва мог быть воспринят как обыкновенная месть. Все события развивались практически только на территории России. И главные усилия заговорщиков были нацелены на изоляцию, если не сказать большего - уничтожение демократических сил России, её руководства. Следовательно, опорой переворота было руководящее ядро РКП, прежде всего на местах. Никакого решения в целом по КПСС формально Президент принять не мог. Однако Горбачёв ещё оставался Генеральным секретарем, и его последние шаги могли оказаться несравненно более решительными в оценке действий партии в эти августовские дни. Они, эти шаги, как бы открывали дорогу Ельцину, побуждали его к ответным действиям против сил, поддерживающих переворот. Ничего подобного Горбачёв не сделал. На своей первой пресс-конференции, сразу после возвращения из Фороса, он не только не дал оценки позорному поведению руководства партии, напротив, ещё раз подтвердил значимость КПСС как политической силы, якобы открывшей путь реформам, а потому он призвал участников пресс-конференции не делать скоропалительных выводов. Горбачёв - человек, в действиях которого политический меркантилизм достаточно явственен. Он понимал, что Огареве, в том виде как оно существовало до августа, рухнуло. Лишившись партии, он утратил главную опору - партийный Аппарат. Перед ним встала немыслимая задача: собрать силы, на которые он мог бы рассчитывать в своих действиях. Вновь появляется Яковлев А. Н., возвращен на работу Эдуард Шеварднадзе. Однако был утрачен государственный Аппарат. Задача усложнилась до крайности. Прежде чем собрать силы, их надо было найти. Реанимация, а Горбачёв был нацелен только на это, требовала времени. Окружение послеавгустовского Горбачёва понимало - что-то надо вернуть, но как? Из Фороса Горбачёв вернулся экс-президентом. Никто и ничего его не лишал. И первая маевка будущего СНГ в Беловежской пуще должна была собраться, в каком бы виде она ни собиралась, без Горбачёва. Никто, по сути, уже не представлял своего участия в переговорах, окажись на них Горбачёв. Он же пытался решить задачу прямо противоположную - прежде всего найти место для себя в этом перевернутом мире.
Если чуть-чуть оглянуться назад и вспомнить недолгую Историю горбачевского президентства, то заметим точное совпадение. Упразднение шестой статьи и, как немедленная контрмера, Введение союзного президентства под девизом: альтернативы Горбачёву нет! Обоснования необходимости союзного президентства имели обширный круг доводов. И прежде всего - предотвращение хаоса, создание якобы мощной вертикали, способной заменить утраченный стержень, которым был ЦК КПСС. Ничего этого сделано не было. Решение имело другой результат - упреждающий. Уже было ясно, что роль партии сходит на нет. И значит, сходит на нет значимость поста Генерального секретаря. Отец Перестройки должен получить достойную компенсацию. Это было типичное, в духе советского мышления, решение. Власть создавалась не в силу общественной необходимости, а под человека, в силу необходимости субъективной, с надеждой, что впоследствии все устоится и интерес индивидуальный нащупает интерес общественный. Горбачёв мог не знать о путче, но не догадываться о нем он не мог. Посещение участниками ГКЧП Фороса 17 августа, перед путчем, давало Горбачёву все основания сделать заявление либо предупредить Народ о возможной опасности. Этого не произошло. Все ограничилось нравоучительным возмущением по формуле - я их выгнал, сопроводив воплем - одумайтесь! В этом смысле напоминание Горбачёва о насупившей к этому моменту его полной изоляции выглядит даже навязчивым. Однако все может быть. Если это принять за Истину, как и утверждение охраны, наблюдавшей за дачей Горбачёва с моря, что 19 августа дневной режим экс-президента соблюдался без отклонений: купался, загорал, гулял с внучкой, иначе говоря, спокойно отдыхал, - то приходится признать: после взвинченного разговора, о котором рассказывал в своей книге сам экс-президент, он смирился, положился на волю судьбы. Характерно, что сам Горбачёв такое истолкование своего поведения считает недопустимым и ложным.
Очень хочется сказать - суд над ГКЧП прояснит ситуацию, но здоровый рассудок подсказывает прямо противоположное - не прояснит. У подсудимых нет другого выхода, как утверждать, что Горбачёв о путче знал и они, следуя неоглашенной договоренности, претворили в жизнь один из вариантов, обсуждаемых ранее. А значит, их действия не противоречат взглядам Президента. С другой стороны, Президент, подтвердивший на всех предварительных встречах со следователем, что все случившееся явилось для него полной неожиданностью и иначе как преступной политической авантюрой он эту затею назвать не может.
Конечно, ни о чем об этом в те августовские дни Мы не думали. Горбачёв был слабым местом заговорщиков, и Ельцин это талантливо использовал. Гавриил Попов в своих воспоминаниях совершенно прав, утверждая - они переоценили обидчивость Ельцина. Кажется, Герцен сказал, определяя сложность положения Интеллигенции в России, что все дело в том, что в конфликте, возникающем между мерзавцем и порядочным человеком, мерзавец смотрит на порядочного человека как на мерзавца, а порядочный и интеллигентный человек к мерзавцу продолжает относиться как к человеку порядочному. Они не рассчитывали, что Ельцин в своем противопутчевом поведении поддержит Горбачёва. Их неприязнь друг к другу столь велика, что, в понимании руководителей Путча, Ельцин будет рад низвержению своего политического соперника и, конечно же, вступит с ГКЧП в переговоры, отспаривая себе необходимые политические и государственные дивиденды. Ельцин поступил иначе. Чуждый нормам современной Политики, если можно так сказать, он действовал как идеалист, действовал по принципу - Политика может быть нравственной. Ельцин пренебрег своими личными отношениями с Горбачёвым, он забыл о них. Он встал на защиту закона и Конституции. И если даже отрешиться от мысли, что действия Ельцина были проникнуты верностью демократическим убеждениям, пониманием пагубности действий путчистов для будущего России, вставшей на путь реформ, если оставить на поверхности единственное требование Ельцина о немедленной встрече с законным Президентом и его усилия по немедленному восстановлению конституционных прав своего главного политического противника, - то, следует признать, он выиграл многократно: как Демократ, мужественный Политик и просто как человек, для которого порядочность не пустой звук. Я полагаю, что в тот момент Ельцин меньше всего думал, как этот его шаг оценят ведущие страны Запада. Честно говоря, было не до того. Теперь, Спустя время, отталкиваясь от порочного взгляда - нравственной Политики не существует, многие в этих действиях Ельцина усматривают глубоко идущий расчет, считают, что, сыграв на Горбачёва, Ельцин одним ходом выиграл политические симпатии Запада. Бессмысленно оспаривать или подтверждать, что это не так. Ельцин действительно выиграл Запад, но не в силу расчета. Честно говоря, у Ельцина не было большого выбора в симпатиях. Либо Горбачёв, либо Янаев или, скажем, Пуго. Ельцин выбрал защиту Конституции. Как Говорят в таких случаях юристы - Горбачёв оказался в пределах конституционного поля.
Воздержусь от рассуждений о чувстве опасности, подстерегавшей его лично. Думал ли он об этом? Внешне это никак не проявлялось. Да и Мы сами, кто был в Белом доме в эти дни и ночи, каких-либо явных ощущений на сей счет не имели. Возможно, гнали их, сдерживали, скрывали. Было состояние общей взволнованности и напряженности. В такие моменты важно не что, а как ты делаешь. Без сомнения, главной фигурой этого действа в замкнутом пространстве Белого дома был сам Президент. Он мгновенно уловил нерешительность в действиях ГКЧП, которая проявилась уже с самого утра, это и позволило российскому руководству без особых трудностей вырваться из якобы блокированного Архангельского. В случившемся был и момент везения, однако важно другое - из факта нерасторопности противников был сделан единственно правильный вывод - у путчистов что-то не стыкуется в узлах заговора. Должны были задержать, не задержали. Должны были перекрыть связь с городом, не перекрыли. Либо они слишком уверены в успехе и считают крайний вариант ненужным, либо не могут просчитать ситуацию до конца и не знают, что будет потом.
Я думаю, что спортивное прошлое Президента в этом случае сыграло значительную роль - умение собраться. Проигрывает тот, кто останавливается, начав движение. Нерешительность действий ГКЧП имела несколько подтверждений. У путчистов не оказалось пакета подготовленных директивных документов, ориентирующих сторонников на местах, способных эти директивы осуществить. Разумеется, в случае успеха это плюс, а в случае неуспеха вскрывается продуманная и адресная сеть заговора. Именно в этот момент аппаратный навык Сергея Шахрая, его работоспособность сыграли решающую роль. Указы Ельцина, лишающие инициативы самозванцев, следовали один за другим. Человек, находящийся в осаде, перехватил законодательную инициативу. Армия, лишившись Главнокомандующего в лице плененного Президента, мгновенно обрела его в лице Ельцина. Эта решительность импонировала армии, которая, даже в лице своего высшего офицерства, была далека от безудержных симпатий к маршалу Язову. У Ельцина отношения с армией были также далеки от идеальных. Ельцина обвиняли в развале Союза, а значит, и в подрыве его основы - державных вооруженных сил. Ельцин находился в самом начале своих отношений с армией. Однако его предвыборная поездка в Тулу, в расположение базовой дивизии воздушно-десантных войск, не была случайностью. Там Ельцин познакомился с Павлом Грачёвым, в то время командующим воздушно-десантными войсками. Когда стало известно, что именно дивизии Грачёва выдвинуты на острие действий, Ельцин понял, что у него появился шанс. Юрий Скоков, советник Ельцина, знавший Грачёва ранее и сопровождавший Ельцина в той предвыборной поездке в Тулу (кстати, именно Скоков познакомил Ельцина с Грачёвым), получил задание начать челночную операцию по переговорам с армией. Кабинет Скокова располагался напротив штабного, через коридор. Устав от колготни штабного кабинета, глубокой ночью, я заходил к Скокову пить чай. Здесь почти всегда горел приглушенный свет. Он был какой-то вызывающей противоположностью кабинету Бурбулиса. Тот, скорее, напоминал зал ожидания одного из вокзалов, там вечно толпился, заседал, совещался, спорил разноранговый Народ. И тем не менее в этой внешней толчее у каждого было свое дело. Я с Павлом Вощановым занимался подготовкой выступления Ельцина по радио. Полторанин сидел чуть в стороне, сочинял канву очередного президентского указа, теперь уже о средствах массовой Информации. Группа депутатов обсуждала с Бурбулисом обстановку в городе. Если у руководителей ГКЧП, бесспорно были свои люди внутри Белого дома, и этому не следует удивляться, то с той же уверенностью хочу заметить, что Мы располагали хотя и разноречивой, и порой неорганизованной, но достаточно обильной Информацией о деятельности ГКЧП в пределах Москвы. Прежде всего это была Информация сочувствия. нас предостерегали, что-то в этой Информации излишне драматизировалось, но она была - и это главное. Надо было сводить этот разноречивый материал, полученный из пяти, а то и семи источников, касающийся одного и того же факта, и только после этого высказывать отношение и принимать решение. Бесспорно, Путч застиг новую Власть врасплох. Политологи так часто предсказывали возможность столкновения, переворота, что рассуждения на этот счет стали общим местом практически во всех аналитических публикациях, интервью, заявлениях. Мысль обрела характер ординарности, стало разжижаться чувство опасности. Поэтому некая бестолковость, имевшая место в Белом доме, стихийность поведения и принимаемых решений - явление хрестоматийное в подобных ситуациях.
Незаметную, несуетливую и профессиональную работу в эти дни проводил Иваненко - руководитель несуществующей российской Службы безопасности. Он практически не уходил из штаба. Сидел он, как правило, за столом Бурбулиса или где-то рядом, чуть в стороне. Именно он выявлял степень достоверности той или иной Информации. Без преувеличения, все эти трое суток Мы провели на ногах. Как мне показалось, Иваненко вообще не спал. Бурбулис пропал на полтора часа, когда Баранников зашел в штаб, это были заключительные штрихи последней драматической ночи. Он вынул оружие, по-деловому, никак не смущаясь моего присутствия, проверил его.
- Ну вот и все, - сказал Баранников. - В штаб только что сообщили, что самолет с руководством ГКЧП на подлете к Внуково-2. Мы поехали.
Он очень волновался. Причин к волнению было сверхдостаточно, но об этом чуть позже.
Самой важной и жизненно необходимой Информацией для нас были сообщения о положении в России и передвижении войск в самой Москве. Информационное поле было сужено до минимума. Спецсвязь блокирована. Газеты не выходят. Исключение составляют "Правда", "Советская Россия" и, разумеется, Гостелерадио, которое в лице своего руководства присягнуло на верность ГКЧП. Народ приветствует, Народ одобряет. Следовало поверить, что наш Народ изголодался по палочному Порядку. Отклики восторженные, истерично-восторженные: "Наконец-то Мы победили!" - сыпались как остриженная шерсть. Согласно газете "Правда", повсюду шли собрания, собирались активы и партактивы, чтобы припасть к руке высокой Власти. Ура-патриоты сожалели, что в общей предпереворотной смуте не успели провести несколько еврейских погромов, однако чувства удовлетворения в связи с переворотом не скрывали.
Армия оставалась главной проблемой. Говорили, что настроение в частях неустойчиво. Депутаты решили усилить эту настойчивость: выходили навстречу танковым колонНам, прорывались в воинские части, разъясняли, спорили, уговаривали. Это был немалый риск, но я не ошибусь, если замечу, что депутаты всех мастей и уровней - районные, городские, республиканские - и просто москвичи, для которых понятие свободы - единственный мотив всех перемен, сделали свое дело - армия дрогнула. В этом смысле характерен разговор, состоявшийся в ночь с 19 на 20 августа с Павлом Грачёвым. Неважно, был ли это прямой телефонный разговор с Президентом России, в чем я сомневаюсь: телефоны прослушивались, и такой разговор для Грачёва был сопряжен с громадным риском, и Ельцин это очень хорошо понимал. Скорее всего, это был разговор через Скокова и его людей. Грачёв подтвердил, что ему поручено изолировать наиболее опасные объекты в Москве, в том числе и Белый дом. Впоследствии он же подтвердил, что имеет указание взять Белый дом штурмом. Более сложной ситуации, чем ситуация Павла Грачёва, быть не могло... Невыполнение приказа грозило командующему воздушно-десантными войсками трибуналом. Мало сказать, что он не Намерен воевать с собственным Народом, ему, как человеку военному, и всем тем, кто ему подчиняется, нужны гарантии. Скоков после переговоров с Грачёвым напрямую сказал Президенту о риске Грачёва: "Войска не двинутся с места, но им нужны гарантии". Президент эти гарантии дал.
Крючков первым почувствовал зыбкость ситуации. На смену распропагандированным частям армии на позиции выдвигались войска КГБ. Все детали этой Информации стали известны уже после Путча. Защитники Белого дома с восторженными криками "ура!" встретили сообщение, что часть состава Таманской дивизии перешла на сторону защитников Белого дома и подтвердила свою верность законной Власти и Президенту России. Экипажи шести танков выбрали свою судьбу сами. Все эти ребята и их командир, майор Голубев, заслужили не просто слова почитания или восхищения, они напомнили мне декабристов на Сенатской площади. Шесть танков заняли ключевые позиции перед Белым домом, прикрывая горообразные баррикады, они и сами стали частью этих баррикад, своеобразным каркасом общей самодельной обороны Белого дома. Я часто спрашивал себя: на что они рассчитывали? Разве они могли противостоять штурму или возможному десанту с воздуха! Шел дождь. Он пугал и радовал нас. В ночь с 19 на 20 августа вокруг Белого дома было тысяч семь - десять. События только разворачивались. Информация, поступающая с мест, была противоречивой. Все понимали, что пока главной реакцией на события, исключая Москву и Ленинград, где образ переворота был наиболее рельефным, можно считать состояние недоумения: почему случилось и что произошло?!
Путч ещё раз показал, что всякая Революция, как и контрреволюция, есть действие политизированного меньшинства. Навязчивый вопрос: готовился ли переворот или решение о нем было спонтанным? Вопрос немыслим по сути если речь идет о перевороте, но детали происходящих событий показали, как велика оторванность Власти от житейской повседневности Общества. В России Власть всегда заблуждалась относительно собственных сограждан, принимая за Народ партию и административный Аппарат.
Я бы сказал так: концепция переворота вряд ли отрабатывалась в деталях. А если отрабатывалась, то достаточно короткий срок. Готовилась среда переворота, готовилось насроение партии. Пленум ЦК, обсуждавший программу партии, проходивший в июле 1991-го, по предчувствию, готовился как пленум решающий, где предполагалось не только утверждение новой программы партии, но и завершающая атака на Горбачёва, его полное пленение правыми. И хотя пленуму была свойственна привычная озлобленность в адрес демократических сил, руководства России, оскорбительная тональность по отношению к Ельцину, однако, на удивление, он, вопреки всем прогнозам, заканчивается, может быть, не очень впечатляющей, но все равно победой Горбачёва. Я писал тогда - произошедшее не может быть случайностью. Если это летняя пауза и удар перенесен на очередной съезд, то, значит, реакция не уверена в достаточности своих сил, однако, судя по последнему съезду партии, поведению РКП, все обстоит как раз наоборот. Пленум достиг своей цели, он усыпил бдительность прежде всего самого Горбачёва. Все сочли паузу правдоподобной и стали готовиться к отпускам. Ну а то, что реакция пребывала в расцвете своих сил, подтвердило решение Контрольной партийной комиссии об исключении А. Н. Яковлева из партии. Если так можно выразиться, это была сигнальная ракета - начинаем.
Когда забрезжил рассвет и день 20 августа наступил, Мы поняли, что пропасть, в которую нас должны были вот-вот столкнуть, чуть отодвинулась. Должна была материализоваться работа, совершенная 19 августа, и вслед за тем напряженные ночные бденья. Проявился рисунок, контур сопротивления. Первое - это действующая центральная Власть России - она оплот сопротивления. Решительно настроенный Президент, действующий парламент, работающее правительство. Указы Президента, признающие любые действия ГКЧП как антиконституционные, а его организаторов - государственными преступниками. Пакет указов Ельцина, перехвативших управленческую инициативу у заговорщиков. Второе - расширение информационного поля любыми средствами. Достаточно заметить, что свое первое выступление из блокированного Белого дома Президент делал в записи, которая распространялась кассетами и перебрасывалась в регионы с поездными бригадами, самолетами, их увозили с собой примчавшиеся в Москву Демократы. И там, преодолевая сопротивление теперь уже местных ГКЧП, это выступление выходило в эфир.
Два дня и три ночи в Белом доме работала команда радиолюбителей. Оборудование в Белый дом было доставлено ночью с 19 на 20 августа. Я предложил вести эфир на двух языках, русском и английском. Нужен был блестящий переводчик-синхронист. За ним поехали тоже ночью. Спорили, нужна охрана или достаточно просто машины. Не буду говорить, как организовывалась эта работа в одной из комнат на шестнадцатом этаже. Надо было сделать все, чтобы о событиях в Москве узнал мир. Мы выяснили, что на земле где-то 50 млн. радиолюбителей. Это уникальное сообщество фанатов.
Один эпизод, который меня потряс. Где-то в два часа ночи, во время очередного сеанса, Мы услышали ответ: "Борт 60-14 слышит вас. Повторите Информацию. Борт 60-14 слышит вас!" Не знаю почему, но в этот момент я едва не заплакал. Я совершенно по-иному увидел работу этих ребят. Только что сообщили, что штурм назначен на три часа ночи, до этого срока оставалось 40 минут. Представляют ли эти ребята, как поступят с ними, когда возьмут Белый дом? Существовали факты, которые приходилось скрывать.
К августу Мы уже несколько месяцев осваивали новое помещение на 5-й улице Ямского Поля. Раньше там помещался Уралсибстрой. Не без помощи Ивана Силаева Мы вытеснили оттуда строителей. Здание Мы выбрали не случайно, оно находилось напротив издательства "Правда". Партия о себе умела заботиться, о своей газете тоже. Все коммуникационные подводки там уже были. Следовало протянуть соответствующие линии на незначительное расстояние - и проще, и дешевле. Да и сам Уралсибстрой считался не бедным министерством и с точки зрения связи о себе позаботился. Строили-то не в Москве, а за Уралом, так что без связи - никак. Реконструкцию здания, неприспособленного к телеэфиру, Мы проводили негласно. Политическая обстановка накалялась, и я считал, что будет разумнее, если о наших сверхсрочных работах будет знать как можно меньше людей. Нашей конспирации помогала ещё и вездесущая российская безалаберность. В то время Министерство связи Союза, которое видело свою главную задачу, чтобы перекрыть кислород слишком часто открывавшему рот Минсвязи республики, уже плохо управляло ситуацией. Когда руководство ГКЧП спросило у тов. Кравченко, а он в свою очередь спросил у Минсвязи, могут ли Российское Телевидение или радио вести откуда-либо эфир, кроме как из студий, расположенных в "Останкино", им твердо ответили - нет. Нельзя сказать, чтобы кто-то кого-то обманул. Если закрыть глаза на политическое кредо Большевиков: незнание не освобождает от ответственности, - то все сказанное было Правдой.
О том, что Мы готовились, а 19 августа, в 12 часов дня, такая задача перед техническими специалистами Компании была поставлена - обеспечить любой ценой выход в эфир, когда угодно, даже глубокой ночью, - знало не более десяти человек. И сделать это не откуда-нибудь, а с Ямского Поля. Просчитали Мы ещё одно упущение заговорщиков. Вне внимания зловещего ока ГКЧП оказалось ленинградское Телевидение. Оно было составной частью Гостелерадио, но Власть в городе принадлежала Демократам. Впопыхах не учли, что Анатолий Собчак может выйти в эфир. На первую программу он не попадет, но до Урала, а это практически почти вся европейская часть, его могут услышать. Мы знали об этом, но не говорили вслух даже в Белом доме. Я боялся утечки Информации. И потом, лучше думать о противнике как об умном, нежели упрощать его. О том, как Российское Телевидение выходило в эфир в ночь с 20-го на 21-е, а именно в половине первого ночи, как Мы миновали все коммуникационные заслоны - это сюжет для большого рассказа. На Гостелерадио об этом знал один человек - Валентин Лазуткин. И до того он выстраивал свои непростые отношения с Леонидом Кравченко, натыкаясь на злое противодействие по любому, самому незначительному вопросу... Открытию Российского Телевидения, памятуя малольстивое Российское радио, противился прежде всего сам Горбачёв, опять же ориентируясь на Информацию, исходящую из недр Гостелерадио. Это развязывало Кравченко руки, делало его поведение особенно непримиримым. В таком контексте поведение Лазуткина было не просто контрастным, оно было мужественным. Лазуткин не афишировал своих отношений с нами, но и не раз предупреждал, что позиция противостояния России для Гостелерадио пагубна. Я не знаю степень его симпатий или антипатий к Ельцину образца 1989-1990 годов, я знаю другое - в ту ночь, когда разъяренный Пуго увидел на телеэкране Анатолия Собчака, дающего оценку перевороту, и буквально восставший Ленинград, протянувший руку Демократам Москвы, он потребовал от Лазуткина немедленно отключить канал, прекратить вещание. В ответ Лазуткин заметил, что технически это сделать невозможно. Ленинград осуществляет вещание автономно. Кто-то скажет - невелико мужество. Как знать. В Ленинграде тоже есть специалисты с партийной выучкой. Им можно было позвонить, разыскать, приказать. Лазуткин этого не сделал. И нас Валентин Валентинович, говоря простецким языком, мог "заложить". Горохов - начальник технического центра - тоже знал о наличии нелегального выхода в эфир, но то ли от природной опасливости, а может, под влиянием Лазуткина, смолчал.
Я до последнего момента, из-за суеверия, что все сорвется, никого не предупредил, что через полчаса Мы выйдем в эфир. Мне позвонил Лысенко и сказал всего одно слово: "Выходим". А ровно через час позвонили из Свердловска, подчеркиваю - ночного Свердловска, и сказали: "Мы видели вас. Весь Свердловск на улицах. Держитесь!" Эта была получасовая программа о том, что происходило в Москве. Программу вел Юрий Ростов. Мы дали её по часовым орбитам. Я до сих пор не могу понять, как пропустили нас. А ведь в последний момент понадобилось разрешение заместителя министра связи СССР Иванова. Он не стал вдаваться в частности.
- Передача сигнала будет оплачена? - спросил он, непонятно зачем.
- Разумеется, - ответили Мы.
- Валяйте.
Как же хорошо, когда ты вдруг понимаешь, что порядочных людей гораздо больше, чем Мы думаем и знаем. Но в тот момент было важно, что их неизмеримо больше, чем считало руководство ГКЧП. Кстати, тот же Иванов, когда ему позвонил Лазуткин и пересказал просьбу Пуго куда-то залезть и что-то перекусить, чтобы отключить Ленинград, выругался матерно и затем сказал: "Вот пусть берет кусачки и сам лезет... мать!"
Двадцатого августа, благодаря усилиям прежде всего западных корреспондентов, мир узнал о случившемся более объемно. Телевидение России снимало день и ночь и передавало пленки своим западным коллегам. Радиожурналисты делали то же самое с магнитофонными лентами. Потом, в передачах CNN, на радио "Свобода", Би-би-си, "Немецкой волне" Мы узнавали свои материалы.
Итак, шел дождь, Мы стояли у окна, разглядывали не кучно блуждающий на площади Народ, и ещё раз прикидывали - пойдут они сегодня на Белый дом штурмом или не пойдут. Кажется, Руцкой сказал: "Облачность низкая, очень низкая. Риск для выброски десанта громадный. Они не решатся". Руцкой летчик, Говорят, хороший летчик, ему надо верить.
- А Народу мало, - сказал Бурбулис. - Как-никак - дождь.
- Они должны этим воспользоваться.
- Нет, при дневном свете они на штурм не решатся, - возразил Полторанин.
В наших рассуждениях была некая наивность штатских, не рискующих говорить военным языком людей. Фраза "при дневном свете они на штурм не решатся" была, конечно же, не военной, хотя смысл тактического плана имела. Они не решатся потому, что устыдятся толпы, свидетельствующих глаз. Они не решатся потому, что, случись штурм днем, людская масса хлынет сюда. Они не решатся потому, что испугаются жертв. Наивная импровизация гражданских интеллигентов. Это если они - хотя бы чуточку Мы. А если нет? Штурм ночью увеличивает количество жертв неизмеримо. Я не думаю, что ему будет сопутствовать иллюминация. А в темноте урон очевиднее. Возможно, они надеются, что к ночи толпа рассеется. Они уверены, что людей привело сюда любопытство, зрелище, а не какие-то симпатии к Демократии, Ельцину.
Когда ночь с 19-го на 20-е миновала, Мы сказали - они упустили свой шанс. Двадцатого маховик событий стал раскручиваться. С часов девяти утра Народ стал прибывать к Белому дому. Депутаты, "демороссы"... Радио "Эхо Москвы" разбудило столицу. Скупая Информация о событиях стала проникать в глубь России. На этом этапе сопротивление путчистам держалось на двух опорах: Москва и Ленинград. Все понимали - Путч своим острием направлен против России, значит, волна гражданского неповиновения должна прокатиться по республике. Надо поднимать Россию. Формально Путч подстраивался под 20 августа - день подписания союзного договора. Путч хоронил Союз. После силового демарша, который предприняли путчисты, ни одна из республик не поверила бы ни в какой союзный договор. Из этого следовал малоутешительный вывод: если они одержат победу, весь репрессивный запал обрушится на Россию, ибо иной территории, где они способны употребить Власть, территории, которую могут счесть своей, у них нет. Они вершат свое злое дело в Москве, а Москва - территория России. В эти дни Путча некоторые специфичные черты Ельцина проявились достаточно рельефно. Я уже говорил о его непосредственности и, я бы сказал, нравственной незамутненности. Фраза, адресованная руководителям республик: "Неужели они не понимают, сломают нас, следующими будут они", - повторялась несколько раз. Он оставался во Власти своей порядочности, когда разговаривал по телефону с Назарбаевым, на поддержку которого рассчитывал и поддержки которого не получил. Он оставался во Власти своей порядочности, когда звонил Кравчуку. Я присутствовал при этом разговоре. Он убеждал, что руководство ГКЧП, которое только что вылетело в Форос, необходимо арестовать, так как они государственные преступники. Чувствовалось, что Кравчук юлит, ссылается на отсутствие Информации, на непростоту собственного положения, на невеликую его, Кравчука, Власть, что все это делать должно правительство... Помню, как Ельцин взорвался:
- Леонид Макарович. Я вам даю эту Информацию. Они - государственные преступники, они самозванцы, отстранили от Власти законного Президента!
Чувствуя, что Кравчук упирается, Ельцин отступает:
- Ну хорошо, не можете арестовать, дайте команду, чтобы их самолет посадили в Симферополе, а не на военный аэродром. Следом вылетает наш самолет. На его борту премьер и вице-президент. Путчисты не должны попасть к Горбачёву первыми. Мы не знаем, что задумывают эти преступники.
Кравчук опять что-то объясняет. Делает это витиевато: он постарается... Так и заканчивается этот разговор. Ельцин кладет трубку. Возбуждение не проходит.
- Пообещал, - говорит Ельцин. Сокрушается, качает головой, выдавая свое неверие в обещание Кравчука. Угадывает на наших лицах сомнение, говорит уже более твердо:
- Должен помочь.
Кравчук не сказал ни да, ни нет. В том же духе он и поступил. Он не посадил самолет с руководством ГКЧП в Симферополе и не дал Нам необходимые два часа разрыва; от Симферополя до Фороса дорога занимает чуть больше полутора часов, и тот, и другой самолет приземлились на военном аэродроме. Один раньше, другой, с Силаевым и Руцким, позже. Леонид Макарович принял компромиссное решение. В тот момент он ещё не решил, чья победа его устраивает больше.
Назарбаев все знал. Он располагал полным объемом Информации. В его кабинете стоял телевизор, к которому были подведены каналы международной связи и где давались материалы всех зарубежных агентств, аккредитованных в Москве. И в момент, когда он говорил по телефону с Янаевым и тот давал ему гарантии о невведении чрезвычайного положения в республике, и на вопрос "Как в Москве?" услышал успокоительные слова Янаева: "В Москве - нормально. В целом страна поддерживает действия ГКЧП, и никакой необходимости использовать армию нет"... В этот самый момент на экране назарбаевского телевизора по улицам Москвы шли танки, и окруженный Белый дом, и толпы Народу вокруг него строили баррикады. Все это Назарбаев видел, не отлучаясь из собственного кабинета. Потом газеты напишут, что Назарбаев не поддался эмоциям и поступил как мудрый Политик. Все доселе жили в страхе перед Центром, и необходимо было время, чтобы все взвесить и не поставить под удар Казахстан. По этому поводу Назарбаев собирал даже Совет старейшин, совет аксакалов - наиболее удачная форма по выработке коллективного решения: надо ли поддержать демократическое руководство России или делать этого не следует. Ночь на 21 августа была самой тревожной. Опять зарядил дождь. Он шел и днем, и ночью. И людской пояс вокруг Белого дома, прикрытый по преимуществу зонтами, имел вид сумрачного ожидания. Работали полевые кухни, в тупике, прямо напротив балкона, дежурили машины "скорой помощи". Мы получили Информацию, что днем, 20 августа, по всем больницам была дана команда - максимально освободить площади и на ночное время усилить медперсонал. Руководство Москвы, и Попов, и Лужков, не признав законности ГКЧП, создали для путчистов чрезвычайную сложность. Практически Моссовет стал как бы вторым фронтом, откуда инициировались практические действия по организовыванию акций гражданского неповиновения.
А Народ все прибывал. Кажется, днем 20-го я поднялся на 11-й этаж. В незначительном отдалении от Белого дома расположен стадион. Я видел, как на теннисных кортах играют четыре спортсмена. От Белого дома до них было не более трехсот метров. Тут решалась судьба России, судьба свободы, там четыре российских гражданина, загорелые и ухоженные, представляющие, скорее всего, так называемое третье сословие, а может, я не прав, обменивались репликами, смачно "крякали" при удачной подаче и смеялись. Взбудораженную, уставшую от нервного напряжения толпу, которая вошла в Историю как группа особого социального предназначения - защитники Белого дома - и этих четверых, в кроссовках "ADIDAS", безупречно одетых и ухоженных, разделяло всего триста метров. Я часто выходил из Белого дома и с удивлением замечал, что в высотке на площади Восстания продают пиво и в колбасный отдел завезли свиные копченые головы и за ними очередь. На Садовом кольце, напротив ресторана "Арбат", продают билеты на сеанс заезжего экстрасенса. Это даже не один микрорайон, это один пятачок - Белый дом, набережная, зоопарк, стадион, начало Нового Арбата, ресторан "Арбат". Россия многолика. И края российские за тридевять земель. И не доскачешь, и не доедешь, не долетишь. И расстояния от души до души одолеть единым махом невозможно. Потом будет написано - поднялась вся Москва. Неправда, не поднялась.
Двадцатого утром, а накануне эта идея обсуждалась, группа в составе: Иван Силаев, Руслан Хасбулатов, Александр Руцкой, - выехала в Кремль, на встречу с Лукьяновым. Вообще в той августовской ситуации коллективность разума и действий, мобилизованных опасностью, проявилась с редкой значительностью. Мы ещё долго будем вспоминать, как Мы были едины в те дни, как расположены друг к другу. Хасбулатов был инициатором этой встречи. Просчитывались несколько вариантов будущего. Путчисты возьмут верх российский Президент, парламент, правительство не перестанут существовать, их положение усложнится. До какой степени? Авантюризм заговорщиков очевиден, они долго не продержатся. Значит, должна быть тактика действий на все случаи. Необходимо "расколоть" заговорщиков. Если Лукьянов не в составе ГКЧП, по крайней мере формально, почему не сыграть на его тщеславии, на его преданности Президенту? И если Ельцин своими действиями символизирует непреклонность, значит, за ним кто-то и что-то стоит. Встреча с Лукьяновым во вред быть не может. Если даже она ничего не изменит, она даст определенную Информацию либо ответит на вопрос: Лукьянов с заговорщиками или в скрытой оппозиции к ним. Принципиальной в этом случае была неизменность позиции Ельцина. Какие бы варианты по контактам, переговорам ни возникали, все должно делаться от имени Президента России, но без его участия. Ельцин должен оставаться в Белом доме. Ельцин - лидер сопротивления, и надо исключить любую возможность ареста либо устранения его. Переговоры состоялись, о них написано их участником Русланом Хасбулатовым. Я спросил Силаева после переговоров:
- Ну как?
- Все врет, - сказал Силаев, имея в виду Лукьянова. - Хитрая лиса, я ему не верю. Говорит, что Мы заявили ультиматум, а нужен компромисс. А как ещё говорить с преступниками?
Сейчас кое-кто пытается упрекнуть Хасбулатова в его приверженности к идее переговоров. Ссылаются на телефонные разговоры, которое якобы были между Янаевым и Хасбулатовым. Не вдаваясь в суть, были такие разговоры или нет и как при этом собеседники называли друг друга, по имени или по имени и отчеству (кстати, Янаев с Хасбулатовым знают друг друга более 25 лет), замечу, что Путч в Истории социалистического Государства имел место впервые и какой-либо отрепетированной реакции вызвать не мог. Надо было прорвать замкнутое пространство, каковым оказался блокированный Белый дом.
Переговоры были одним из вариантов такого прорыва. Возможно, Хасбулатов, настаивая на переговорах, преследовал и другую цель - дать понять, что в российском руководстве не все столь категоричны, как Президент. И на будущее оставлял себе запасной ход. Мне думается, такое предположение может быть, по стилю оно в духе Хасбулатова. И тем не менее скорее нет, нежели да. К этому времени Хасбулатов уже потерпел поражение на съезде, выдвигая свою кандидатуру на пост Председателя Верховного Совета. И его шансы при столь скрытой политической игре оказались бы очень невысокими. Не следует забывать, что против Хасбулатова на съезде боролись правые, и они же, правые, провели переворот.

Оглавление

 
www.pseudology.org