Фатех Вергасов

Лозенко Николай Игнатьевич
Родился 19 мая 1925 года

GermanovkaMap.gif (20318 bytes)

В огромном селе Германовка, которая была переименована в Красное-2, а теперь старое наименование возвращено.

Село это лежит вольготно по обеим берегам небольшой речушки, которая в районе Триполья впадает в реку Днепр. Речушка была многократно перегорожена. В запрудах обильно водилась всякая рыба. 

Этот населенный пункт насчитывал около десяти тысяч дворов, имел свой центр, клуб, где вечерами крутили кино и состоял из многих обособленных как бы районов.

Как бы из сросшихся многочисленных хуторов.

В детстве и отрочестве мы с моим сводным братом Геной (он сейчас живёт во Львове) провели там четыре бесконечно тянувшихся лета. Нас с Генкой забрасывали туда на всё лето, а сами уезжали на моря и всё такое.  Они были молодые. И им хотелось жить!, как при каждом мало мальски удобном случае любит объяснять моя мать.

Это был наш Артек. Здесь я начал понемногу втягиваться в крестьянский труд, посильно помогая взрослым в полевых работах. За это мне начислялись трудодни, которые относились на счет бабы Одарки.

Однажды я зашел в Правление местного колхоза. В огромном фойе на стенах были прикреплены списки колхозников. Их было просто сотни и тысячи. Меня поразило, что село фактически состояло из двух фамилий - Лозенко и Семененко (если память мне не изменяет). Остальное - так мелочь пузатая по 10-20 душ. 

Я спросил деда Игната, а как же вы не путаетесь?

Он объяснил, что кроме фамилии у каждого рода есть еще уличные прозвища, а у некоторых по два. Дед, например, звался Бондарь. Был родственный род Воинов и т.д. и т.п. У отчима были очень колоритные родители: огромного роста небывалой силищи и здоровья отец Игнат Андреевич и маленькая тихая проворная и роботящая мать Одарка (Дарья). 

Хата

Жили они в трёх комнатной, как бы сейчас сказали, хате. В России такое сооружение называлось пятистенка. Вход вёл в сени, где была разная домашняя утварь, а зимой располагалось ведро или бадья над которой умывались, подавая воду из кружки или черпака.

Из сеней было две двери. Направо в хлев, где жили свиньи. Налево - жилая часть. Корову и тёлку держали в соседнем хлеву, который по-украински назывался повитка.

Туалет был во дворе. Это был даже не домик, а просто некая оградка из высохших стеблей подсолнуха. Что-то не припомню я там туалетной бумаги.

Хата была крыта соломой, т.е. имела стриху. В центре большой комнаты была большая подовая печь. Вокруг этой печи и происходила вся жизнь. Рядом стоял обеденный стол с лавками. Далее шло пространство горницы, т.е. где принимали гостей. Было ещё две крохотные спаленки с тюфяками, набитыми соломой. Укрывались перинами.

Полы были глиняными! Они периодически покрывались водным раствором кизяков. Отчего напоминали бархатистый безворсовый ковер зелёного цвета. Ходили по нему только босиком. Домашней обуви у них предусмотрено не было.

Чай, не бояре!

На зиму хатка для утепления обкладывалась временным плетнём - тыном. В зазор между стеной и тыном засыпался сухой лист, опавший с деревьев. К весне вся эта конструкция постепенно уходила на топку печи.

Освещением была - киросиновая лампа. Электричества не было. Ложились с курами часов в 6-7 вечера все уже спали. 

Вставали до рассвета. Восход солнца всречали обычно по пути на работу. 

Еда была простая. Хлеб домашней выпечки, яйца, молоко, творог, картошка, борщ. Мяса не было, но было сало и домашнее подсолнечное масло. Благо, в селе была своя маслодавилка, где из семян подсолнечника давили масло. 

Нам пацанам доставалась лакомство - макуха, т.е.  остатки от прессования семечек.

Хата была крыта соломой, стены были сделаны из прутьев, обмазанных глиной. мазанка, в ощем. Такие строили и при мне. И я жадно впитывал всю эту технологию, в которой конечно же были всякие хитрости и секретики.

Зимой мужики уходили на лесоповал в местные леспромхозы. Рубили сухостой на дрова и зарабатывали на строевой лес. К лету все стройматериалы свозились к месту будущего строительства, хозяйки выгоняли как можно больше самогону. И собиралась толока, т.е. приходило человек 150-200. И за день ставили новую хату под крышу. Все выпивалось. И народ гулял пару дней.

У Лозенко в Германовке было еще два брата: младший Гриша и старний Андрей. В деревне Германовке у деда Игната и бабы Одарки (Дарья) я провел с Геной 4 лета. Зарабатывал деду с бабой трудодни в местном колхозе.

Я сначала со старшими работал в поле, а потом стал стажером ездового, т.е. младшим конюхом на водовозке. Смешно? А все-таки карьера, которой я очень гордился. То была моя самая первая в жизни самостоятельная и ответственная работа.

Рельный НЭП

Николай Игнатьевич работал по торговой части, а когда Власти решили как бы НЭП повторить и разрешили кооперацию, он с партнерами создал несколько цехов, где изготавливались самые простые товары типа резиновых сапог, набивных и жакардовых ковров и покрывал, тесьмы и других текстильных отделочных материалов. Было у них и швейное производство.

Такую политику как бы вроде НЭПа проводили по всем западным областям СССР. Эти районы только перед самой войной стали советскими и не успели еще вполне вкусить прелестей планового хозяйства. А потому потребительский рынок был пуст.

А народ надо было хоть чем-то кормить, обувать, одевать. В это время остальная страна сама нуждалась и помочь особенно не поспешала. Нарастало недовольство. Вот власти и вспомнили про НЭП. Гайки отпустили всего-то года на 3-4 и все решилось легко.

К 1961 году товарищ Никита Сергеевич Хрущев разочаровался как бы в собственной политике НЭПа, а потому выпустил Указ, который в народе называли "не пойманный - но вор". Почему так? А потому, что этот Указ развязывал руки органам. Для того, чтобы тебя посадить, достаточно было только знать, что ты живешь не по средствам.

Да здравствует Советский суд, самый справедливый суд в мире!

А это органы устанавливали по доносам соседей, которые всегда обладали необходимым классовым чутьем. По этому Указу во Львове в течение 6- 8 месяцев пересажали всех кооператов, более 500 человек просто растреляли. Я ходил на такие судебные заседания со своими одноклассниками, родителей которых судили.

Приговоры обычно содержали 15-20 растрелов и один-два срока 12-15 лет. Расстрелы быстренько без излишней бюрократии приводились в исполнение.

Пострадавшие семьи фактически лишались всего своего имущества. Членов семей на работу никуда не брали. Такое вот они имели "светлое будущее".

Судили по всем правилам народных судов, вполне демократично. Выездные сессии судов перед оглашением приговора часто проводили в цехах заводов и фабрик во время обеденного перерыва. Обвинители демонстрировали отнятые ценности: деньги, золото, дорогую одежду. Оглушали полуголодную толпу ворохом цифири и фактов.

И вопрошали: что делать с этими негодяями? Толпа ревела - растрелять, разорвать на части и куски. Вот такой это был народный суд. 

Такая же "демократическая" вакханалия творилась и в прессе

Единицы получили срока выше 10 лет. Николай Игнатьевич за все про все в 1961 году получил 12 лет тюрьмы города Дрогобыч Львовской области. Он отсидел как инвалид войны половину срока и вернулся в 1967 году. к нам уже в Боярку Киевской области.

А весной 1970 году его опять за такие же хозяйственные дела посадили на 12 лет в бакинскую тюрьму, что у теперешнего Бакинского завода кондиционерных аппаратов. Теперь он отсидел полностью весь срок. 

Интересно, что заместителем начальника этой тюрьмы был его троюродный дядька, с которым они никогда даже знакомы не были. А потом мать каким-то образом о его существовании прознала. В 1973 году я приехал в Баку и остановался у этого дядьки. Чудеса да и только.

В общей сложности он подвергался коммунистическому перевоспитанию в течение 18 лет. И каких лет! Лучшую часть своей жизни он провел в заключении. Так карали за предпринимательсво, так каленым железом выжигали любую инициативу и выкашивали ее носителей.

Сразу после ареста Николая Игнатьевича мое как бы смутное желание что-то решительно изменить в своей судьбе быстро оформилось в твёрдое намерение уехать куда подальше. И я стал искать для этого возможности. Я, казалось, навсегда выпорхнул из Боярки через дней через 35 после ареста отчима.

И я подался на Север Тюменской области. Нечего мне было ждать от советской власти в ее Львовско-Киевском исполнении. Надо было пробовать пробиваться самому и на новых землях. На севере я нашёл свою судьбу и призвание. Там я стал по настоящему зрелой личностью. Там я прожил 20 лет.

Кто не был романтиком, тот не был молодым. Но на Север меня в погнала никакая не романтика и даже не "длинный рубль", а в первую очередь элементарная жажда жизни в условиях реальной угрозы быть искалеченным и изничтоженным ни за что, а просто заодно. 

Лес рубят - щепки летят.


Ивановский Игнатий Александрович 1858, родился в селе Германовка Киевскокй губернии. Юрист. Профессор юридическог офакультета Санкт-Петербургского университета и Александровской Военно-юридической академии. В 1899-1901 преподавал пропедевтику государственных наук великому князю Михаилу Александровичу

Родня

www.pseudology.org