Ванечкина И.Л.

Константин Константинович Сараджев-Сараджян
1900 - 1942

Казанская научная школа уже давно отстаивает тезис о наличии и значимости нормы синестезии - как межчувственных ассоциаций, как системного проявления невербального мышления (Б.Галеев). Именно в этом контексте утверждается нами взаимообусловленность искусства и синестезии.

Но при этом мы не исключаем возможности и уникальных отклонений синестезии в ту или иную сторону от нормы (каковые имеют место быть, как мы знаем, относительно любых человеческих способностей).

Так, уникумом, если речь идет о синестезии, является исследованный нейрофизиологом А.Лурия и представленный в его "Маленькой книге о большой памяти" некий "Ш." (С.Шерешевский, как раскрыто это лабораторное инкогнито режиссером С.Эйзенштейном, пристально изучавшим феномен синестезии применительно к искусству). К сожалению, ни А.Лурия, ни С.Эйзенштейн не упоминают о синестетических реакциях "Ш." на музыку и вообще об его отношении к музыке.

2

Сараджев Константин КонстантиновичС музыкой была связана жизнь другого уникума "синестета" К.К.Сараджева [сын композитора Сараджева], представленная А.И.Цветаевой в документальной повести "Сказание о звонаре московском" (ж-л "Москва", 1977, N7) и затем, с изменениями и добавлениями, в специальной книге "Мастер волшебного звона", написанной уже совместно с братом нашего уникума Н.К.Сараджевым (М.: Музыка, 1986 и 1988 гг.).

Эту повесть посоветовал написать А.И.Цветаевой еще М.Горький в 1927 году. Рукопись тогдашнего варианта погибла во время репрессий тех лет и впоследствии, через полвека, была воссоздана А.И.Цветаевой заново.

Уникальность К.Сараджева была сопряжена с его феноменальным абсолютным слухом ("гиперстезией слуха"). Вероятно, феноменальной была и его память. Так, он мог разговаривать, произнося слова задом наперед. По его собственному признанию, обладая "истинным слухом", он будто бы мог слышать по 112 бемолей и 112 диезов каждого тона, что, по его подсчетам, давало 1701 звуковых градаций на октаву. [Константин Сараджев страдал эпилепсией]

Как бы то ни было, он, по словам А.И.Цветаевой, слышал все обертоны музыкальных звучаний. Кроме того, как Сараджев писал сам, для него "каждая вещь, каждое живое существо Земли и Космоса звучит и имеет определенный, свой собственный тон" (в контексте, "тональность" - И.В.; хотя, надо иметь ввиду, что для него существовал еще и "Тон с большой буквы", который он понимал как не "просто определенный звук, а как бы живое огненное ядро звука", так называемую "тональную гармонизацию").

"Каждый драгоценный камень, - продолжал он, - имеет, например, свою индивидуальную тональность и имеет как раз тот цвет, который соответствует данному строю". Он приводит подробную таблицу "звучаний" кристаллов, стекла, различных металлов (например, золото - это Fa-Re, чугун Sol -Mi и т.д.).

Сама Анастасия Цветаева для Сараджева звучала как "Мi шестнадцать диезов мажор", а ее знаменитая сестра Марина как "Mi семнадцать бемолей минор". Кроме того, он "видел" и различал цвета всех этих людей. Так, художник А.П. Васильев был для него "Ре-диез мажор оранжевого цвета".

Композитор В. Дешевов еще в 1921 году записал в виде таблицы его соотношения "цвет-тональность". Цветаева приводит в своей книге следующий ее вариант (табл.)

Тон муж. жен.  Числа Тоны, выражающие числа и цвета 
Цвета
Оптимизм мажор Пессимизм минор Мажор  Минор
M 1 Do La Черный Черный с сероватым оттенком
M 2 Sol Mi Темно-синий Синий, серовато-темный
Ж 3 Mi Do Розовато-лиловый Розовато-лиловый с сероватым оттенком
М 4 Sol Mi Серебристо-белый Серебристо-белый с сероватым оттенком
Ж 5 Mi Do Ярко-голубой  Ярко-голубой с сероватым оттенком
М 6 Re Si Темно-бордо Темно-бордо с сероватым оттенком
М 7 Si Sol Ярко-фиолетовый  Ярко-фиолетовый с сероватым оттенком
Ж 8 Re Si Темно-красновато-оранжевый  Темно-красновато-оранжевый с сероватым оттенком
Ж 9 Fa Re  Ярко-желтый Ярко-желтый с сероватым оттенком
Ж 10 La Fa# Ярко-зеленый Ярко-зеленый с сероватым оттенком
М 11 Do# La# Серый Серый с серым оттенком
М 12 Sol# Mi# Светло-синий Светло-синий с сероватым оттенком
Ж 13 Lа# Fa х Бледно-зеленый Бледно-зеленый с сероватым оттенком
М 14 Si Sol  Ярко-красный  Ярко-красный с сероватым оттенком
Ж 15 Mi# Do х Бледно-голубой Бледно-голубой с сероватым оттенком
М 16 Do La Темно-малиновый Темно-малиновый с сероватым оттенком
М 17 Si# Sol х  Светло-фиолетовый Светло-фиолетовый с сероватым оттенком
М 18 Re# Si# Оранжевый Оранжевый с сероватым оттенком
Ж 19 Fa# Re# Бледно-желтый  Бледно-желтый с сероватым оттенком
Ж 20 La Fa Темно-коричневый Темно-коричневый с сероватым оттенком
М 21 Fa Re Темно-оливковый Темно-оливковый с сероватым оттенком

Мы не станем останавливаться на ее анализе. Судя по всему, здесь много личного, парадоксально-индивидуального (До-мажор - черный! А диезные тональности бледнее бемольных!). Одно очевидно - минор у него всегда "сероватее" параллельного мажора (даже относительно "черного" до-мажора и уже "серого" До-диез мажора!).

Видно также, что окраска тональностей, при непонятной произвольной их нумерации, в таблице повторяется через декаду, причем в первой декаде сгруппированы тональности, в названиях которых нет знаков альтерации.

В остальном, вероятно, сказываются и символизация, и нумерология, и психоаналитические импульсы (Mi у него припасено для всех милых девушек!), - кому интересно, пусть тот и разбирает этот частный случай "цветного слуха", который, по-видимому, у всех индивидов с абсолютным слухом всегда уникален еще и потому, что фиксирует и абсолютизирует сугубо субъективные, случайные для нас связи.

3

Интересней то, что для него "каждый тон имеет свои формы, цвет и число. Форма тона прозрачна, как бы в стекле. Испускает лучи соответственного цвета - как бы радуги. И купается в собственных лучах". Судя по всему, наличие абсолютного слуха, цвето-тонального ассоциирования и феноменальной памяти сочеталось у него с исключительным эйдетизмом, позволявшим ему создавать поразительные симультанные образы музыкальных произведений.

Вот как вспоминает он процесс создания своей первой симфонии: "Я впал в состояние композиции. Вокруг меня была тьма, впереди же - свет, имеющий сильный блеск. Вдали был огромный квадрат красновато-оранжевого цвета, окружен был он двумя широкими лентами: первая - красного, вторая - черного цвета; эта была шире первой, между нею и тьмой оставалось светлое пространство...

В нем видел я всю стоявшую передо мной симфонию. Вместе с тем я и слышал ее"... Поражает не только феномен единовременной симультанности восприятия развивающейся звуковой материи, но и устойчивость синестетических соотношений (конкретно, у Сараджева: "цвет-тональность"). Примечательно, что психолог Н.А. Бернштейн, как вспоминает Цветаева, записав его соответствия, повторил опыт через много лет и убедился в полной их идентичности.

4

А.И.Цветаева лишь фиксировала этот удивительный феномен, предоставив "думать" специалистам, хотя и не избегала собственных размышлений. Остается сожалеть, что Сараджев не стал объектом пристального и целенаправленного исследования психологов, нейрофизиологов.

Очевидно одно - подобно тому, как уникальный абсолютный слух не является обязательной и единственной детерминантой музыкальной одаренности (тогда вершиной музыки стали бы считать труд настройщика), уникальные проявления "цветного слуха" представляют интерес в большей степени для психологии, чем для практики и теории искусства (конкретно светомузыки), являя собой скорее факт личной биографии, а не культуры.


Поразительно то, что из всего богатейшего инструментария он выбрал для себя на всю жизнь один - колокола!

Именно колокола он назвал самым совершенным и богатейшим тембровым инструментом. Для него центром мира был колокольный звон. К нему он готовился как к полету, заранее нетерпеливо подтягивая и налаживая все веревки и педали. Когда ему остро не хватало какой-то особенной ноты - он умудрялся убедить Наркомпрос предоставить ему тот или иной колокол.

Одним из близких друзей и почитателей его таланта была писательница Анастасия Цветаева, родная сестра М. Цветаевой. Вот что она писала о его звоне в своей повести "Московский звонарь", ему посвященной: "...

Подняв головы, смотрели стоявшие, но того, кто играл вверху, запрокинувшись, - он летел бы, если б не держали его привязи языков колокольных, которые он держал в самозабвенном движении, как бы обняв распростертыми руками всю колокольню, увешанную множеством колоколов. Они, гигантские птицы, испускали медные, гулкие звоны, золотистые, серебряные крики, наполнившие ночь небывалым костром мелодий. Вырываясь из гущи звуков, они загорались отдельными созвучиями, взлетавшими птичьими стаями, звуки - все выше и выше, наполняли небо, переполняли его..!"

2

Во времена повсеместного уничтожения колоколов, К. Сараджев сумел вывезти наиредчайшие колокола в Соединенные Штаты Америки; там для них специально в Гарварде была отстроена звонница по его собственному проекту. Контракт был подписан на год. Он представлял там русское искусство, он представлял Россию. Вообще имя Сараджева было известно и любимо за границей.

Друзья уговаривали его остаться в Америке, но он все-таки вернулся в растерзанную и опустошенную Россию, не перенеся разлуки с нею. Здесь, в России, в Петербурге, он сделал замечательный доклад о колоколах перед огромной аудиторией, где он рассказал о значении колокола, о процессе игры, о форме и сущности звона.

Приведем несколько выписок из этого доклада, который можно назвать "гимном" колоколам: "Во всей области музыки есть два направления - наша музыка, к которой многие из нас очень привыкли, и другая, неведомого нам направления - колокол. Надо специально уделять время слушанию его, и делать это нужно не раз, чтобы глубоко вникнуть в свойства этой колокольной музыки.

В теории колокольной музыки вообще не существует того, что называем мы нотой, тут ноты нет, колокол имеет на своем фоне свою индивидуальную звуковую картину - сплетение звуковых атмосфер... Колокол хотел давать нам все, извлекая из себя звук, звучание, характер, гармонию, удар - все то, чем страдал. В колокол входит наивысшая сложность сочетания звуков...

Колокол дает нам весь музыкальный абсолют; посвящает нас в наивысшую теорию Музыки, Музыки с большой буквы". "... Предо мной, окружая меня, стояла колоссальная масса тонов, поражая меня своей величественностью, и масса эта была центр звукового огненного ядра, выпускающего из себя во все стороны лучи звуков.

Все это, иными словами, было как бы корень, имеющий над собой нечто вроде одноствольного древа, с пышной, широкой кроной, которая рождала из себя вновь и вновь массу звучаний в разрастающемся порядке. И сила этих звучаний в их сложнейших сочетаниях несравнима ни в какой мере ни с одним из инструментов - только колокол в своей звуковой атмосфере может выразить хотя бы часть величественности и мощи..."

3

Константин Сараджев был не только гениально одаренной личностью, это был выдающийся музыкант-звонарь. Его колокольные композиции потрясали слушателей. Хочется еще раз привести красноречивое воспоминание А.И.Цветаевой, написанное под впечатлением услышанного с колокольни: "Первые удары благовеста - темным, тяжелым звуком. Словно падает с колокольни свинец огромными горячими каплями, колос того самого колокольного сплава.

Хмелея от счастья слышать питомцев своих, Сараджев откинулся назад всем телом в первом хоровом отзыве на движение оживших рук, отпрянув, сколько позволяют веревки, - слитый с колоколами в одно, влитый в их зажегшееся светлое голошенье, загоревшийся вместе с ними в костре ликующих звуков. Как парусник, вылетающий в море, снасти и паруса - звучащие! Нет, как ни тщиться сравнениями подойти к празднику колокольного звона - не передать его ошеломляющей красоты". Вот так звонил Сараджев.

4

Он скончался в Москве в 1942 году в бедности и болезни, в возрасте 37 лет. Перед смертью ему не довелось повидаться с родными, жившими в Ереване, где отец его, К.С. Сараджев, был директором Ереванской консерватории.

Но еще многие годы москвичи с восторгом вспоминали этого удивительного и чудаковатого звонаря... Думается, что нет, наверное, колоколов и колокольных звонов лучших, чем русские! Потому нигде и не славится колокольный звон так, как в России!

А звонарей - что колоколов - было и будет великое множество, но не все их имена останутся в памяти народной, а лишь тех, чье сердце наряду с благовестом будет возвещать великий грядущий православный день!

Дмитрий и Ирина Пологутины - звонари Вознесенского кафедрального собора


Кубики Набокова - синестезия
Вера Евсеевна Слоним - синестезия

Сараджев Константин Константинович (1900, Москва — 1942, там же), музыкант, звонарь. Сын дирижёра К.С. Сараджева и пианистки Натальи Ниловны Сараджевой (дочь детского врача Н.Ф. Филатова, ученица С.В. Рахманинова). Получил домашнее музыкальное образование.

Обладал феноменальным музыкальным слухом, утверждал, что в каждом звуке темперированной шкалы способен различить 243 оттенка. Особое внимание уделил колоколам, с 14 лет начал звонить, с 15 освоил технику трезвона. Систематизировал правила оборудования традиционной русской колокольни, подбора колоколов, игры на них.  [Константин Сараджев страдал эпилепсией]

Записал подробные, включающие до 20 обертонов звуковые спектры 317 благовестников Москвы и её окрестностей (всего 295 колоколен и звонниц). Составил свыше 100 оригинальных композиций для игры на колоколах.

Излюбленным местом для своих выступлений избрал колокольню церкви Марона Пустынника в Старых Панех в районе улицы Большая Якиманка. Развил теорию русского колокольного звона, одним из важнейших компонентов которого считал ритмическую организацию; судил о звучании каждого колокола как о некой «индивидуальности», «звуковом дереве», «звуковой атмосфере», более, чем другие инструменты, богатой оттенками звучания; их сплетение и порождает музыку звона.

В конце 1920-х гг. выдвинул проект создания Государственной концертной (светской) колокольни на базе колоколов церкви Марона Пустынника (не осуществлён).

В 1930 по контракту выезжал в США, где в Гарвардском университете создал колокольню из колоколов, закупленных в СССР.

Жил в районе Остоженки, затем в Малом Кисловском переулке, 4.

Сочинения: Список индивидуальностей больших колоколов всех колоколен г. Москвы, в книге: Памятники культуры. Новые открытия. 1977, М., 1977, с. 36—51.

Литература: Благовещенская Л.Д., Проект светской концертной звонницы К.К. Сараджева, в сборнике: Колокола, в. 1, М., 1985; Цветаева А.И., Сараджев Н.К., Мастер волшебного звона, [2 изд.], М., 1988.

Ю.В. Пухначёв

источник


Он слышал всем своим существом

Есть имена, которые принадлежат мировой культуре.
Удивительный был человек Константин Константинович Сараджев - у него был уникальный, непостижимый дар: он обладал невероятно обостренным слухом, способным различать тончайшие нюансы повышения либо понижения тона, у него, как он сам говорил, была способность "слышать всем своим существом".
 [Константин Сараджев страдал эпилепсией]

Константин Сараджев был убежден - "каждая вещь, каждое живое существо Земли и Космоса звучит и имеет определенный, свой собственный тон..."
Бесценны воспоминания о Константине Сараджеве Анастасии Ивановны Цветаевой и Нила Константиновича Сараджева (брата К.К Сараджева).

Они, сумевшие в своих воспоминаниях сохранить для мировой культуры имя такой личности, как К. К. Сараджев, достойны нашей глубочайшей благодарности. Сегодня предлагаются вашему вниманию воспоминания А. И. Цветаевой и Н. К. Сараджева.

Эмма Гаспарян

--------------

АНАСТАСИЯ ЦВЕТАЕВА

Константин Константинович Сараджев, музыкант и композитор, свои сочинения исполнял на колоколах. Он играл и на обычных музыкальных инструментах, но главным его пристрастием, его жизнью был колокол. Его игра на колокольнях собирала многих москвичей, а среди них и известных музыкантов Н. Я. Мясковского, А. В. Свешникова, Р. М. Глиэра, Л. М. Гинзбурга.

Это было потрясающее зрелище. Позволю себе привести воспоминания моего друга Марии Гонты о впечатлении, производимом ни с чем не сравнимым звоном Сараджева. "На фоне синевы выделялся летучий силуэт человека, без шапки, в длинной рубахе, державшего в руках веревочные вожжи ушедших в небо гигантских коней. Маленькие колокола неистово гремели, раскалывая небо жарким пламенем праздничного звона.

Большой колокол - как гром, средние - как шум лесов, а самые маленькие - как фортиссимо птиц. Оживший голос природы! Стихии заговорили! Это музыка сфер! Вселенская - теперь бы сказали - космическая!". А Свешников вспоминал: "Звон его совершенно не был похож на обычный церковный звон. Уникальный музыкант! Многие русские композиторы пытались имитировать колокольный звон, но Сараджев заставил звучать колокола совершенно необычным звуком, мягким, гармоничным, создав совершенно новое их звучание".

***

Должна сказать, что вдохновил меня на создание этой книги Алексей Максимович Горький. В 1927 году я получила от него письмо с приглашением приехать к нему в Италию. И вот лето, Сорренто... Я рассказываю о Котике Сараджеве (так ласково его звали все - Котик), о его дивном даре. Горький взволнован:
- Вы должны написать о Сараджеве! Книгу! Это ваш долг! И, разумеется, следует, чтобы специалисты занялись звонарем! Такое дарование со всеми его особенностями нельзя дать на слом!

И вы мне, Анастасия Ивановна, непременно напишите подробнее про колокола, расспросите его хорошенько... Я этим делом в свое время интересовался, когда приходилось мне в старых городах бывать, где знаменитые звонари отличались... Ведь это - народное творчество, да, один из видов его, оно имеет свою историю!

Когда рукопись была готова, хотелось, чтобы прежде всех ее прочитал бы Алексей Максимович. Он уже тогда жил в Москве у Никитских ворот. Поэтому и не снесла "Звонаря" в издательство. Но - Горький был болен, к нему не пускали. Опоздала я с моим и его "Звонарем"!
18 июня 1936 года Алексей Максимович Горький умер...

***

Спустя некоторое время судьба распорядилась так, что я оказалась очень далеко от Москвы, в Сибири. Котика я больше не увидела. В шквале, налетевшем на страну, погибло многое. Погибли и мои рукописи - среди них книга о Горьком и повесть "Звонарь".

В Москву я вернулась лишь в 1959 году. Узнала, что Котик умер в 1942 году. Меня стала мучить мысль о том, что я так и не выполнила свой долг перед этим уникальным музыкантом. И я начала заново писать о нем книгу. Было трудно, потому что теперь я была совсем одинока среди людей, которые о нем не знали, не слышали его звон. Время унесло многих.

***

В 1975 году я познакомилась с родными Котика: братом Нилом Константиновичем, его женой Галиной Борисовной и с родной сестрой моего героя - Тамарой Константиновной. От них я узнала, что Котик в 30-е годы жил в Москве. Когда он остался без своих колоколов (с 1930 года церковный звон был отменен), стал писать книгу "Музыка-колокол".

После его смерти она, к несчастью, попала в руки чужих людей, не понимавших ее ценности, а поэтому, конечно, не сохранилась. Удалось найти лишь отдельные листы. Новые встречи, семейный архив Сараджевых обогатили мою книгу.

И в 1977 году в седьмом номере журнала "Москва" рукопись под названием "Сказ о звонаре московском" была напечатана. А книгу "Мастер волшебного звона" мы уже подготовили совместно с Нилом Константиновичем. Сюда вошло многое из семейного архива.

Должна добавить, что Котик был сыном известного армянского дирижера и просветителя Константина Соломоновича Сараджева и Натальи Ниловны Филатовой, дочери одного из создателей отечественной педиатрии Нила Федоровича Филатова.

***

Я вспоминаю его доклад "О художественно-музыкальном значении колокола и о воспроизведении музыкальных произведений на колоколах" в Московской консерватории, где он говорил о своей теории музыки. Обращусь к книге.

"Колокол есть моя специальность, мое музыкальное творчество на колоколах. У меня имеется сто шестнадцать произведений, которые по своим исключительно тонким различиям звуковых высот приемлемы для воспроизведения только на колоколах. Для этого нужен особый слух... Его можно назвать "истинный слух".

Это способность слышать всем своим существом звук, издаваемый не только предметом колеблющимся, но вообще всякой вещью. Звук кристаллов, камней, металлов. Пифагор, по словам своих учеников, обладал истинным слухом и владел звуковым ключом к раскрытию тайны природы. Каждый драгоценный камень имеет свою индивидуальную тональность и имеет как раз такой цвет, какой соответствует данному строю.

Да, каждая вещь, каждое живое существо Земли и Космоса звучит и имеет определенный, свой собственный тон. Тон человека постигается вовсе не по тону его голоса, человек может не произнести ни одного слова в присутствии человека, владеющего истинным слухом; однако им будет сразу определен тон данного человека... Для истинного слуха пределов звука - нет, как нет предела в Космосе!".

***

Я помню, что себя Котик называл Ре. Я звучала для него нотой - Ми шестнадцать диезов мажор. Он жил в мире звуков, этот мир был для него беспределен. Как-то мы ехали на трамвае мимо старых особняков. Внезапно Котик закричал: "...Смотрите! Типичный дом в стиле До сто двенадцать бемолей!". А кроме того, Котик "видел" звук в цвете. Сохранились записи Сараджева о соответствии звука и цвета. Я цитирую по памяти,
Ми-мажор - ярко-голубой,
Фа-мажор - ярко-желтый,
Си-мажор - ярко-фиолетовый,
Ми-минор - синий, серовато-темный,
Фа-минор - темно-коричневый,
Си-минор - темно-красновато-оранжевый и т. д.
Людей Котик тоже "видел" и разделял по цвету. Вероятно, он все время был внутри музыкальной звуковой среды.

Многие композиторы видели звук в цвете. Например, Римский-Корсаков, Скрябин, Астафьев. В восприятии музыкальных образов у Сараджева и Скрябина была поразительная общность: определенные тональности вызывали у них соответствующие цветовые краски.

***

Котика "изучали". И неоднократно. И ученые, и врачи, и музыканты. Психолог Н. А. Берштейн произвел такой, например, эксперимент: он попросил Котика, утверждавшего, что слышит звук данного цвета, надписать на конвертах тональности цветных лент, туда вложенных.

Спустя некоторое время он повторил просьбу, которая и была исполнена. Когда он сверил содержимое прежних и новых конвертов, то убедился, что запись была полностью идентичной.

Известный психиатр В.А. Гиляровский сказал о нем, что в будущем или все люди будут обладать такими способностями, или он и для будущего - гений!

Нил  Сараджев

Необычные способности Котика стали проявляться еще в раннем детстве. Константин Константинович был моим старшим братом, и о его детских годах я знаю из рассказов сестры Тамары Константиновны. Она вспоминала, что он был еще совсем маленький, когда стал реагировать на звуки колоколов.

Плакал, когда его уносили от колокольни, - слушал колокольный звон самозабвенно. Игрушек не признавал, просил дарить только "колокол". У него была целая коллекция колоколов: ударял то в один, то в другой, внимательно слушая, как они звучат.

Он еще собирал флаконы от духов, расставлял их, пытался играть на них мелодии. Когда ему было семь лет и его стали учить играть на рояле и на скрипке, он начал импровизировать. Сочинял композиции. Их записывала бабушка и все тщательно хранила. В композициях двенадцатилетнего Котика, рассказывала сестра, уже была колокольность. А потом колокол стал его стихией.

***

В заключительной главе книги, той главе, что удалось сберечь, Котик писал: "Я сознаю и чувствую, что мировоззрение звуковое мое необходимо для музыкальной науки будущего. Но, к великому моему горю, я не вижу, чтобы кто-нибудь мог понять меня. ... Посвятить... в теорию моей музыки я не вижу возможности, потому что не встречал такого, как мой, слуха. Должно быть, только в будущем у людей будет такой слух, как мой?.. Только в нашем веке я одинок, потому что я слишком рано родился!".

В 1977 году музыковед и специалист по колоколам Лариса Благовещенская опубликовала рукопись главного труда Котика "Список "индивидуальностей" больших колоколов всех колоколен г. Москвы". Она пишет во вступительной статье: "Что касается местных традиций, чрезвычайно важных в искусстве звона, то к настоящему времени наиболее полными сведениями мы располагаем о колоколах Ростова Великого.

Относительно Москвы рукопись К. К. Сараджева восполнила этот пробел. Сделана нотная запись 317 звуковых спектров (обертоновых рядов) наиболее крупных колоколов всех московских церквей, монастырей и соборов".

Рукопись была опубликована в ежегоднике "Памятники культуры. Новые открытия". Тем самым безвестная работа Котика стала признанным памятником культуры, была расценена в научном мире как наиболее значительный фактический материал по московским колоколам и по акустике колокола вообще.

Котик мечтал о звоннице - концертной колокольне, увенчанной лирой. При Музее-заповеднике деревянной архитектуры в Малых Корелах создана музыкальная экспозиция "Северные звоны", своеобразный колокольный оркестр.

...Все, что на душе перекипело,
Окрестим, как божью благодать,
И поедем в Малые Корелы
Северные звоны собирать.

Красоты набухаем корзину,
Запахов накрутим в бересту,
И на ленты благодатной сини
Из Корел - на целую версту!...

Викторас и Гедрюс Купрявичусы, отец и сын, каунасские композиторы, реставрировали карильон на башне Каунасского исторического музея и концертируют на нем. Возрождается карильон в Ленинграде. Сбываются мечты выдающегося музыканта

источник


  • Дореволюционные публикации, которые сегодня по праву считаются классическими - "Ростовские колокола и звоны" А. Израилева (1884), "Церковный звон в России" С. Ры­бакова (1896) и "О колокольном звоне в России" С. Смоленского (1907)

  • Куракина О.Д. Поэсис русского космизма: космическая драма отвлеченных начал

    The History of the Lowell House Bells


    www.pseudology.org