1995
Попцов, Олег Максимович
Хроника времён "царя Бориса"
Глава 6. Смена образа
Делайте свои ставки, господа

Июль 1992 года
 
Июль 1992 года Можно сказать так, депутаты разгадали Шахрая. Когда Интриги касаются высшего эшелона Власти, они не более чем естественное поведение Власти, следование тем вековым традициям, по которым во все времена жила Власть. Кто-то переиграл, умерил его влияние, а усилил свое занял соответствующий пост, на который претендовал соперник, получил материальное обеспечение своих проектов, а конкурент не получил. Это целая наука - Интриги внутри Власти. Но совсем иной рисунок Интриги, когда некто из твоих коллег получает контроль над органами госбезопасности, послужной список которых не блистает нравственной чистотой. И если этот некто властолюбив, работоспособен и тщеславен, то... Итак, Шахрай, покинувший Верховный Совет, отодвинувшись от своего нелюбимого оппонента Хасбулатова, снова угодил под его попечительство. Прознав о новом назначении Шахрая, Верховный Совет республики немедленно отреагировал - первичен контроль Верховного Совета, вторичен контроль правительства над сферой, в которой Шахрай мог утвердиться как нечто значимое. Своя сеть наблюдателей, своя сеть Информации, Власть, оснащенная невидимой силой. Шахрай из тех, кому не нужна половина Власти, пусть даже большая. Именно эта зона действия позволяла бы ему освободиться от опеки всех и вся. И если к этому добавить Главное правовое Управление (как его окрестил в шутку сам Шахрай, ГПУ), что давало Шахраю, возглавь он его, контроль над самым малым шагом правительства... Попробуем себе представить, как свои идеи Сергей Михайлович Шахрай излагал Президенту, и, судя по всему, он убедил Президента. Понимая, что в состоянии жесточайшего кризиса и хаоса, в котором пребывает страна, самое страшное - утратить контроль над событиями, Шахрай придумал некий механизм, машину контроля. Возможно, он дал понять, что через него, Шахрая, контроль и будет в руках Президента. А то, что это будет контроль неформальный, Президент может не сомневаться.
Следует предположить, что Президент, в бесконечных поисках надлежащего места Шахраю в здании президентской Власти, дабы сохранить для себя этого нестандартного соратника, в конце концов устал от его капризности. На это стали обращать внимание. Да и те, кто стоял рядом с Президентом, были обеспокоены чрезмерным усилением этого невысокого, с внимательным взглядом, внешне даже анемичного, а на самом деле страстного и импульсивного человека. Его темно-карие глаза, если присмотреться, живут какой-то отдельной жизнью, более значимой, нежели происходящие вокруг, в данный момент, события. Я всегда поражался, сколько всевозможного понимания скрывают эти глаза.
В наших рассуждениях полезно не упустить ещё одну частность. Шахрай человек карьеры, Шахрай - человек расчета. Если, несмотря на неудержимое желание обладать Властью, Шахрай все-таки её оставляет, вяло объясняя свой уход некоторыми расхождениями с Президентом и его окружением, то следует задуматься: каков главный мотив подобных решений? А таких похожих решений я ухожу - случилось не одно и не два. Он расчетлив, он скрупулезно расчетлив, взвешивая все "за" и "против". Шахрай не верит в победу - вот оно, главное, побудившее Шахрая принять столь объемлющее решение на этот раз.
Правые, возьми они верх, а такой расклад вполне вероятен на волне недовольства не желающего терпеть Общества... А почему, собственно, терпеть? Война, землетрясение, всемирный потоп?.. Раньше терпели, сколько можно? Не осознанное - враг коварен, он замахнулся на нашу свободу. Не преисполненность, желание отстроить разоренное войной хозяйство, о чем Мы витийствовали день и ночь, не вера в скорый коммунизм, хотя она и была разумом фанатиков. Терпел страх перед всевластной партией, а ранее перед всевидящим и всеслышащим вождем, страх перед арестами, лагерями, начальниками первых отделов, страх перед доносами. Ещё при Брежневе ослабили цепь, и покатилась вниз производительность труда. Повозвращалось из лагерей, поубавилось их в общей сложности. Лишилась страна значительной доли бесплатного труда, и оказалось, что трудиться так, как трудятся там, за кордоном, в загнивающем и отмирающем, она не умеет. А после 1985 года на митинговых площадях Перестройки вообще растеряли и без того малое желание трудиться. Терпение вне труда, по сути, - изнуряющее душу, бесплодное ожидание.
Итак, в стране, где восторжествуют правые, - у Шахрая какой-либо перспективы нет. У них к Сергею Михайловичу длинный счет. Шахрай не стал ждать, когда поезд Ельцина придет на конечную станцию. Он почти уверен - не дадут Ельцину завершить маршрут, поэтому он соскакивает на промежуточном полустанке, чтобы не мозолить глаза, оказаться к приходу к Власти правых уже забытой политической фигурой, он принимает решение уйти за пределы правительства, которое будет подвергаться беспощадной Критике. И потом, Шахрай Политик, а не организатор хозяйственного процесса. Я говорю эти жесткие слова без чувства осуждения. Где-то в душе я хорошо понимал Шахрая. Он не хотел бы ни с кем делить симпатии Президента, и уж тем более с людьми неизмеримо менее умными, но... Однажды приблизив Шахрая, Президент обрел тьму противников. Президент тоже извлекает уроки.
Шахрай сохранил за собой единственную обязанность - право представлять Президента в Конституционном суде, защищая законность указов Президента о запрете деятельности КПСС. Здесь Шахрай-юрист не смог устоять.
Во-первых, он был автором этих указов.
Во-вторых, этот процесс не может остаться незамеченным. Покинув Олимп Власти, Шахрай оставляет за собой возможность ещё раз оказаться в центре политической жизни России. Он представляет Президента, и это оговорено, как частное лицо. Для Сергея Шахрая, реши он посвятить себя юридической науке, это беспроигрышный шанс оказаться в поле зрения международной юриспруденции.
Сделаем лишь одну сноску. В процессе подготовки к суду я как председатель Российского радио и Телевидения проводил ряд встреч. Конституционный суд - событие неординарное, тем более когда речь идет о КПСС - силе, составляющей оплот наиболее реакционной оппозиции. Интересы Президента в суде будет представлять команда в составе: Бурбулис, Шахрай, Федотов и примкнувший к ним Андрей Макаров, защищающий интересы группы российских депутатов демократического крыла, направивших в Конституционный суд встречный иск - о законности КПСС как партии. Любопытная деталь - когда Мы договаривались о выступлении этих людей на Телевидении, Шахрай поставил условие, что во всех случаях он выступает первым, касается ли это пресс-конференции, Порядка выступления на Телевидении или на заседании Конституционного суда. Небольшая экспансия личного тщеславия. Она поддается расшифровке - я тот человек, которому Президент поручил защищать его интересы в суде, я тот человек, который готовил эти указы, все остальные, не исключая Бурбулиса, в данной команде с моего доброго согласия.
Как уже говорилось, события 12 и затем 22 июня - митинги у ворот "Останкино", пикетирование телецентра - на мой взгляд, напрямую связаны с заседаниями Конституционного суда. У оппозиции свой рисунок действий. В сознание Общества внедряется мысль, что, превратись Конституционный суд в своего рода Нюрнбергский процесс, Обществу грозит раскол, гражданская война. Здесь есть большой вопрос: кому больше надо бояться такого поворота событий? Думаю, что в интересах Общества, Президента, да и самого суда отстоять законность указов Президента в максимально короткий срок. Второе: не существует в настоящих условиях такой угрозы, как КПСС. После упразднения Союза, а его восстановление - утопия (вслушайтесь в канонаду в Карабахе, Приднестровье, Осетии, и вы поймете), болезнью национального суверенитета надо переболеть. Нельзя этот процесс остановить на середине. Никакая КПСС, при современных политических обстоятельствах, существовать не могла. Хотя, на будущее, некий социалистический интернационал, в пределах бывшего Союза, вполне вероятен. Главная проблема, главная опасность - это РКП. Попытка реанимировать её. Именно здесь проходит линия водораздела.
Напомним, кстати, - началом раскола в КПСС явилось создание РКП, вобравшей в себя наиболее оголтелые реакционные силы. Именно в этот момент, с появлением Полозкова на политической арене, начался массовый выход из партии. В тех условиях в создании РКП реакционное, номенклатурное ядро в руководстве партии видело спасение. Неусыпно наблюдающий за Горбачёвым Лигачёв начал скрытую атаку, а за идеей создания РКП прежде всего стоял он. Остановить растление партии, противостоять либеральным и расшатывающим тенденциям, которые принес в партию Горбачёв. Так РКП с первых шагов стала заповедником консерватизма. В бой за РКП поднялись самые оголтелые силы КПСС, проживающие на российской территории.
Откуда эти параллели: суд над КПСС и столпотворение вокруг "Останкино"? Почему Телевидение стало объектом атаки в июне 1992 года? Поначалу митинг и пикетирование "Останкино" московская Власть восприняла как очередное трибунное помешательство. Следует учесть и маленькую предысторию - события 23 февраля того же года, когда Демократы, увязшие в тине либерализма и, как им казалось, сохранившие верность взглядам на свободу шествий и демонстраций, не защитили должным образом действия милиции и дали разгуляться демагогии своих оппонентов, началась череда слушаний, вопли о якобы пролившейся крови, которая, к счастью, не пролилась. Ошибка Власти заключалась в том, что она недоучла, сколь велика и значима ностальгическая энергия, помноженная на популизм. Сверхопасно у людей, которые в силу возраста уже лишены будущего, отнимать прошлое. 23 февраля - день всеохватный. В России через понятие армии и войны практически прошло все население. Последнее время оппозиция все свои манифестации ориентирует на пожилое население, пенсионеров - наиболее уязвимый социальный слой, наиболее настрадавшийся в результате ценового скачка. Выбирается дата календаря, созвучная жизни этих людей - ветеранов, участников войны. Армия, попавшая под пресс сокращения вооружений и конверсии, а значит, вобравшая в себя громадную энергию недовольства. Не случайно и 23 февраля, и 22 июня - день начала войны. Ну а 12 июня - как проба сил.
Власть была уже довольна тем, что не центр Москвы - не мешают. Где-то на отшибе, далеко. Наша нескончаемо близорукая демократическая Власть не учла малого - речь идет о телецентре. Власть ещё жила киносценами взятия Зимнего, телеграфа. Иные времена, иные нравы. Штурмуют не банки и телеграф или вокзал, а прежде всего Телевидение и радио. Кто властвует над Информацией, тот властвует над всем. 12 июня - генеральная репетиция, проверка, возможно, и не скоординированных действий, но действий интуитивно осмысленных. Правые силы по всей России показали, что они способны сжиматься в кулак. В этот день были атакованы 5 телецентров в различных уголках России. А лозунг один и тот же. Внешне до обидного справедливый. Оппозиция требовала времени в теле - и радиоэфире, как если бы в этом эфирном пространстве она отсутствовала. Однако время смуты - это всегда время самозванства. В какой раз амбиции оказались значительнее возможностей. И тем не менее 12 июня надо считать успехом оголтелой оппозиции. Она добилась переговоров в Останкино. Конечно, все разговоры о бесправии оппозиции в эфире есть не более чем политический трюк. Но оппозиция, а на втором этапе в разговоре участвовали уже парламентарии: Бабурин, Павлов, Астафьев, там же сидел Зюганов (бывший секретарь РКП), Стерлигов (бывший Генерал КГБ, управляющий делами Совмина, ныне одна из ключевых фигур среди непримиримых). Примечательно в этом смысле его выступление на объединенном Соборе патриотических сил (он проходил где-то в мае 1992 г.). Примечательно оно не в силу яркости, глубины, а в силу отчетливого и зловещего образа противоборствующей силы. Генерал КГБ Стерлигов в прежние времена руководил в органах отделом по борьбе с экономическими правонарушениями, человек, имеющий уникальную картотеку практически на большинство предприятий. "Нам не понадобится суд присяжных, - бросил Стерлигов в разгоряченный ненавистью к Президенту зал, - у нас есть опыт наших отцов. Опыт чистки и наведения Порядка. Для врагов Народа не нужен суд". Его слова потонули в овации ненавидящего вся и всех зала.
На переговоры в "Останкино", которые Егор Яковлев вел с оппозицией, я опоздал. Полемика была уже на исходе. Зюганов подводил итоги и огласил нечто похожее на ультиматум - свод требований, на которых настаивает оппозиция. Стерлигов молчал. Когда к нему кто-то из его коллег обращался, он реагировал не сразу, пропуская мимо себя вопрос. И лишь позже, вроде как вдогонку, отталкиваясь от последнего слова, отвечал очень скупо и жестко: "Мы посоветуемся. Не знаю. Меня там не было". Лицо сухое - под стать фигуре, костистой и высокой. Скулы выдают татарскую кровь. Глаза сидят глубоко, взгляд недобрый. И блеск глаз сухой и холодный. Не поймешь, что излучают эти глаза - недомогание или ненависть.
Национализм, шовинизм нашли опору в лишенных Власти партийных функционерах. Точнее будет сказать иначе. Утратившая Власть партийная верхушка готова объединиться с кем угодно, чтобы вернуть её.
3 июля на заседании Совета безопасности обсуждалась политическая обстановка в республике. Председательствовал Президент. По свидетельству очевидцев, это был предельно откровенный разговор. Президент умышленно обострил полемику, провоцируя самые неожиданные повороты в разговоре. Он заставил оправдываться вице-президента, упрекнув его в претензиях на высшую Власть. Бурбулиса, который также неуемен в своем желании властвовать и хотел бы вытеснить Петрова и взять руководство Администрацией Президента в свои руки. И опять заверения в преданности и готовность, если он не угоден Президенту, уйти в отставку. Досталось, как всегда, средствам массовой Информации. Совет был един в мнении, что 22 июня оппозиция потерпела поражение и что следует ждать очередной атаки. Заключительное слово Президента было достаточно неожиданным и жестким. Касаясь средств Информации, Президент заметил: "Будем поддерживать три газеты: "Известия", "Труд", "Комсомолку". Яковлева и Попцова надо снимать". Столь резкий выпад Президента был для многих внезапным откровением. Все повторяется в этом мире. Скрыть свое бессилие в способности влиять на ситуацию проще всего уничтожив, подавив слово тех, кто напомнил Обществу о твоей неспособности. Не стану вдаваться в подробности, кто возразил Президенту, кто отмолчался. Прессу и Телевидение критиковали: Баранников, Ерин, Руцкой, Козырев. Когда мне рассказывали о заседании Совета и я услышал свою фамилию в такой вот президентской интерпретации, я не испытал ни чувства растерянности, ни чувства обиды. Досада на себя, на зря потраченные силы, на собственный разум, который предупреждал меня - ОН сломается, если Мы не создадим вокруг НЕГО интеллектуальное окружение, не из числа холопствующих и преданных, а из числа независимых и неудобных, но необходимых. Президент умеет слушать. Этим качеством обладает не всякий президент. Так вот, если их вытеснят раболепствующие - Президент обречен. Аппарат ждет своего часа и непременно дождется его.
Есть два принципа, по которым лидер формирует свое окружение. Группа, команда единомышленников, нацеленных на общий замысел, объединенных общей идеей. Кстати, именно этот принцип положил в основу Ленин, собирая команду профессиональных революционеров. Есть другой - где главенствует личная преданность. Этот принцип не терпит равенства взглядов. Преданность, в большей своей части, - материализованная зависимость. Ты срастаешься с человеком настолько, что... Продолжение фразы может быть самым различным. Тут есть над чем задуматься. Очень часто лидеры путают эти два принципа, полагая, что они есть одно и то же. Для реформатора подобная путаница понятий попросту губительна. Однако более распространенной бывает иная ситуация. Как правило, первоначально команда реформатора - это круг единомышленников, признающих своего лидера. По мере же развития всякого процесса, а тем более развития реформ, не дающих ощутимого результата, неминуемо наступает череда разочарований, переходящих в перманентное раздражение. Происходящее, по поводу которого вчера было полное согласие, ставится под вопрос. Безрезультативность реформ требует объяснения. Мгновенно общее смятение устремляется по единственно доступному и понятному коридору, в конце которого просвечивает силуэт Истины. Кто виноват? Ближайшее окружение нацелено - найти! Не найдете вы, укажут на вас. Виновные ищутся, как правило, за пределами себя. Длительность такого рода событий требует смены команды. Она обновляется по нескольку раз. Это и правомерно и необходимо. Никаких недоумений на этот счет быть не должно. Лидер ищет наиболее приемлемый вариант. Тут следует опасаться совсем другого - подмены принципов.
Неуспех - всегда немыслимое испытание психики для человека, обещавшего обратное. Это тоже талант - красиво обещать. Подозрительность становится первопричиной большинства поступков лидера. Лидер уже не замечает, что перетряхивая свое окружение, он руководствуется совсем иными принципами. Изменившиеся взгляды непременно находят оправдание, то есть прежние нужны были в момент избрания, они умели обещать. Теперь ему нужны другие - умеющие работать. Все логично. Не перед кем даже покаяться. Классический вариант. Скрывающий совсем иную сущность - преданность как категорию умения. Предан лично. В так называемой команде образуется как бы два игровых поля. Одни работают, совершают ошибки, одерживают победы, другие - информируют о том, как ведут себя те, кто работает. Факт постоянства этой Информации и есть некий эталон личной преданности. Не от случая к случаю, а обязательно и постоянно.
Мне представляется, что 1992 год в этом смысле был годом, когда смена образа Ельцина в сознании людей проходила очень активно. Общество, возвращаясь на пепелище несбывшихся надежд, мгновенно преобразует свои симпатии. Надо отдать должное Ельцину, что где-то до мая и весь VI съезд он держался достойно и мужественно, не пасуя перед фактом падения собственной популярности. Верный своему "я", он совершал поездку по стране и как бы бросал вызов тем, кто отказывал ему в своей прежней поддержке, тем, кто утратил стимул обожания. Посетив в мае консервативный Алтай, он именно там, а не где-нибудь, обратился к собравшимся с просьбой поддержать его идею о референдуме по земле и президентской Конституции. И "вырвал" у опешившего зала одобрение этой идеи.
Относительно спокойно, против ожидания, прошедшая либерализация цен в апреле придала Президенту решительности как на самом съезде, так и в первые месяцы после него. Однако растущее социальное напряжение, кризис наличности, родившийся как бы на пустом месте, не без помощи крайней неторопливости Запада в предоставлении кредитов... Кстати, из каждой очередной зарубежной поездки Ельцин возвращался с новым пакетом неугасающих обещаний Запада, но без долларовых инвестиций, что приближало его к образу предшественника, который практически и создал этот трогательный миф - Запад Нам поможет. Горбачёв не сумел добиться помощи, но он заразил лидеров Запада страстью рассуждений о помощи СССР. В мире западных Политиков это был некий тест на политическую популярность: сочувствуешь Горбачёву или не сочувствуешь? Горбачёв, желая того или нет, создал некий стиль западных обещаний. При этом, заметим, обещаний не воплотившихся. Конечно, западные кредиты нельзя считать главным гарантом стабильности, но их отсутствие делает нестабильность угрожающей. Не случайно, что именно в этот момент, накануне VI съезда и после него, когда правительство Гайдара едва не пало, стало ясно, что устойчивость правительства надо искать не на съезде или в парламенте, а за их стенами. Вопрос о социальной опоре реформ, как говорится, встал в полный рост. Социальная среда, на которую могло бы опираться правительство, обладающее необходимой суммой собственного авторитета, а не как довесок к авторитету Ельцина, оказалась в неразвитом, непроясненном состоянии. Заявление Ельцина, что он не насроен выдвигать свою кандидатуру на следующих выборах, заявление, конечно же, преждевременное, не ко сроку освободило пространство для политических претензий и Интриг. Возможность следующего президентства Ельцина предполагала совсем другой рисунок политической жизни. Тактика неназванных конкурентов должна была строиться на дискредитации реформ Ельцина, разрушении его личного имиджа. Что же касается до заявления своих собственных программ, можно было бы и подождать. До 1996 года ещё далеко. С уходом Ельцина из Политики, даже Спустя 4 года, перед Демократами встанет сразу несколько проблем. Первое - поиски лидера, а точнее, нескольких приемлемых лидеров. Второе - как обеспечить единство действий, когда поле для проявления личных амбиций стало совершенно свободным. И, наконец, третье - как распределятся силы между симпатиями к нынешнему Президенту, который, с точки зрения будущего, не имеет перспективы. И как в этой ситуации создать нового лидера, при этом избежав ревнивой неприязни Ельцина, в поддержке которого Демократы в данный момент нуждаются.
Заявление Ельцина мгновенно инициировало повышенную активность правых. Формула действий очевидна. Раз Ельцин не претендует на следующий срок, смешно не попытаться сократить предыдущий. Кстати, делая подобное заявление, вполне возможно, Ельцин рассчитывал "пригасить" действия правых, у которых возникла необходимая для политической жизни ясность. Я думаю, если такая мысль даже и была, ей не суждено оправдаться. Своим заявлением Ельцин и единство Демократов сделал ещё более зыбким.
Трудно сказать, почему подобное заявление Президент сделал именно сейчас. Ограниченный срок Власти обостряет чувство нестабильности. Ельцин не мог этого не знать. Если предположить, что это был обычный эмоциональный всплеск, обусловленный ситуацией...
Сейчас по этому поводу рассуждать уже поздно. Следует спросить себя, как это заявление скажется на самом Президенте, на поведении его окружения? Станет ли команда Президента более сплоченной и кто из его ближайших соратников сделает шаг в сторону и когда.
Думаю, что заседание Совета безопасности июльского созыва подтверждает правильность наших предположений. Именно на этом Совете Президент устроил публичное "прощупывание" своих ближайших соратников на предмет преданности лично ему, Президенту. Определенное ухудшение моих личных отношений с Президентом следует поставить в этот же ряд. На парламентских слушаниях по поводу событий 12 июня я произнес буквально следующее: "Мы должны выговаривать слова Правды, какой бы неутешительной и невыгодной для нас она ни была. События последних дней со всей очевидностью дают Нам понять, что правоохранительные органы занимают позицию стороннего наблюдателя. Они ждут смены Власти, чтобы в кратчайший срок той, новой, присягнуть на верность". Естественно, я говорил не только это, но именно эти фразы были немедленно подхвачены средствами массовой Информации и растиражированы по всему миру. Как я понимаю, мое заявление вызвало раздражение у Президента. Кстати, практически все баталии вокруг "Останкино" проходили в отсутствие Президента (он находился в этот момент в Америке). Верность данного предположения подтвердило заседание правительства, которое 20 июня прошло под председательством вице-президента. Поведение первого заместителя Генерального прокурора Москвы, не увидевшего ни в поведении организаторов, предНамеренно возбуждавших толпу, ни в шовинистическом угаре, в который погружался митинг, ни в призывах к свержению законно избранной Власти, фактов для возбуждения уголовного дела. Министр внутренних дел считал, что события в "Останкино" - это головная боль Москвы. В одном министр был настойчив и этой возможности не упустил - нерешительность ОМОНа списали на необязательность главы московской милиции Мурашова, который, несмотря на серьезность ситуации, отбыл вместе с женой на Филиппины, где шла шахматная Олимпиада. В общей суматохе Мурашов был приговорен, и его решили немедленно заменить. Но это не более чем частность. Слова обвинения в адрес правоохранительных органов, столь грозно заявленные утром 22 июня, а вечером Намечался тот самый митинг и у "Останкино", и на Манежной площади, подтолкнули милицию и Федеральное бюро безопасности к необходимым действиям по наведению Порядка. Неудивительно, что мое заявление, сделанное буквально накануне, привело в ярость руководство правоохранительных органов.
Спустя некоторое время это же обвинение в адрес правоохранительных органов, предсказывая назревающий переворот, повторил и министр иностранных дел А. Козырев. Не случайно Спустя 3-4 дня поползли Слухи об отставке Козырева. Они были опровергнуты самим министром, на его пресс-конференции. Сам факт Слухов, возникших в момент наибольшей активности Президента в международных делах, успех которых был очевиден и не мог исключить значительной роли Козырева в этом успехе, заставлял причину недовольства Козыревым искать в ином.
Высокому монарху, диктатору, равно и Президенту, избранному демократически, внушается одна незыблемая Истина. Опорой Власти, гарантом её существования является верность ей трех сил: армии, полиции и органов безопасности. В нашем случае эта Истина не столь бесспорна. Ибо ранее - а этому "ранее" не было двух лет временной отдаленности - три силы были главным оплотом и защитой консерватизма в нашей стране. Более того, они сами были его заповедной зоной. На пресс-конференции для зарубежных Журналистов, случившейся 6 июля, Президенту был задан вопрос о надежности правоохранительных органов. Его ответ и удивил, и озадачил меня. Гарантом надежности Президент посчитал приверженность демократическим убеждениям руководителей трех структур: прокуратуры, Федерального бюро безопасности и милиции. Президент говорил об этом как о факте очевидном, доказанном самой жизнью. Не сказанное домыслить несложно. "Я, Президент, исповедую демократические взгляды. Эти люди выдвинуты и замечены мной, следовательно, сомневаться в их приверженности Демократии не приходится". Если же учесть, что каждый из этих руководителей возглавлял свое ведомство, исключая Генерального прокурора, менее года... И что попытка в недавнем прошлом министра внутренних дел слить два ведомства, МВД и органы безопасности, не принесла ему популярности, зная извечную неприязнь этих двух служб друг к другу, а также зная о том, что после неудавшегося маневра именно Баранников возглавил Службу безопасности, которую своим прежним предложением в некотором смысле унизил, думать, что его авторитет в этих кругах безупречен - опасное заблуждение, даже если предположить бесспорность его демократических взглядов.
Говоря об армии, можно сказать - свою армию Президент пока ищет. Присутствие в структуре безопасности Юрия Скокова повышает шансы Президента. Скоков профессиональный организатор и неплохой аналитик, но у Скокова существуют определенные расхождения с лидерами демократических движений. Это делает его влияние на Президента половинчатым. Скоков не Демократ, а работник. Так уж сложилось, в России всегда побаивались людей умеющих и независимых. В данный момент Скоков занимается армией. Рядом с уставным генералистым Грачёвым голова прагматичного Скокова просто необходима. Но это армия. Мы же говорим о правоохранительных органах. И здесь поле риска и непопадания достаточно велико.
Президенту предложили выбор: на какую силу поставить, какую из них взять в свои бесспорные соратники? Средства массовой Информации, по сути, пришли к Президенту сами. Ситуацию можно счесть
Феноменальной: исключая непримиримую оппозицию (газеты, проповедующие принципы разлада, национализма, ненавистничества), вся иная - демократическая и по большей части центристская печать - сторонники Президента. Телевидение, радио, хотя и стараются сохранить объективное отношение к всевозможным политическим течениям, отчетливо симпатизируют Президенту.

18 июля 1992 г. 10.00

Президент назначил мне встречу. Накануне был "Президентский час" по Российскому Телевидению. Разговор был очень откровенным. Завтра Верховный Совет слушает вопрос о средствах массовой Информации. Мы обсудили возможную тактику. Ельцин насроен решительно. Он понимает, что поддержка средств массовой Информации утраивает его возможности. Некоторое недовольство Российским Телевидением и Телевидением "Останкино" представляются в этот момент Ельцину малозначительными. Никаких "но", он поддерживает средства массовой Информации. Вечером, в ответ на открытое письмо к нему редакторов газет и руководителей Телевидения, он Намерен встретиться с нами.
- Я должен их успокоить, - говорит Президент. - Я не позволю парламенту расправиться с прессой.
Накануне он сделал ещё один упреждающий шаг. Собрал у себя руководителей парламента и правительства. Вопрос о средствах массовой Информации был главной темой разговора. И хотя, как говорит Ельцин: "Мы с Хасбулатовым договорились", - я чувствую, что полной уверенности нет. Того, прежнего, влияния на Хасбулатова у Президента уже не существует. Причин тому много. В преддверии V съезда Ельцин дал понять, что на посту Председателя Верховного Совета хотел бы видеть другого человека. Суждение, высказанное при закрытых дверях, в сверхузком кругу, перестало быть тайной уже через полчаса. Именно это избрание Хасбулатова вопреки желанию Ельцина стало началом затяжной и непримиримой борьбы двух главенствующих политических фигур в России. Свою лепту в разлад этих отношений внес Геннадий Бурбулис. Это он внушил Президенту мысль о неустойчивости Хасбулатова, это он назвал карту Хасбулатова битой. Я предупреждал Президента - такие утверждения объяснимы, но не верны. Они замешаны на личной неприязни и личной уязвленности. Все последующие шаги Бурбулиса после избрания Хасбулатова имели разрушительный характер: Хасбулатов противник № 1, Хасбулатов - жесток, коварен, лжив, ему верить нельзя. И Президент должен убедиться, что опасения Бурбулиса оправданы. Время между V и VI съездами оказалось наиболее нервным. Разлад между окружением Президента: Бурбулис, Шахрай и плюс к ним правительство - с одной стороны, Хасбулатов и плюс к нему отколовшиеся от Президента - с другой, достиг высшей точки. Все ожидали, что развязка конфликта произойдет на съезде. По сути, это и произошло.
Правительство, возглавляемое Бурбулисом, пошло ва-банк. Оно заявило о своей отставке в ответ на непримиримую позицию съезда к реформам. Парламент растерялся, у него не оказалось спонтанного кадрового варианта. Немедленный уход правительства предвещал глубочайший политический кризис. В сумме с экономическим это было бы равносильно краху для Власти как таковой: парламентской, президентской, правительственной. Понимая это, под нажимом президиума, который состоялся тотчас после демарша правительства, Хасбулатов отступил. Появилась компромиссная декларация, адресующая правительство, скорее, не к решениям несговорчивого VI съезда, а к решениям V, утвердившего дополнительные полномочия Президента и положившего законодательное начало реформам. Правительство праздновало промежуточную победу; Бурбулис - свой выигрыш по очкам у Хасбулатова. Президент произнес на съезде очень точную, корректную и жесткую речь. Он был верен себе и появился на самом исходе съезда. Речь не возбудила съезд. Президент давал понять, что он против войны с парламентом, хотя съезд его в определенной степени расстроил своей агрессивностью. Он блестяще воспользовался опрометчивостью парламентариев, которые в упрямом невежестве продолжали предавать средства массовой Информации анафеме. Президент понял, что своим заявлением в поддержку прессы он, практически без боя, завоевывает симпатии Журналистов и публично ставит мат и парламенту, и съезду, а заодно и спикеру, уступившему собственной обиде и не сумевшему разглядеть последствий невосполнимых потерь от прогрессирующего конфликта с прессой. Реакция Президента на съездовское противостояние оказалась более непредсказуемой. Он не отмахнулся от Критики в адрес правительства, а взял её на вооружение, он корректирует состав членов правительства, в котором появляются на ключевых постах сразу три практика: Шумейко, Черномырдин, Хижа. Причем не в качестве министров, как было обещано депутатам, а в качестве вице-премьеров. Президент предвидел возможное раздражение крикливых Демократов и как бы предвосхитил неминуемые обвинения в свой адрес. Президент уступил нажиму правых - конец команде Гайдара, нет больше правительства единомышленников. Кстати говоря, его никогда и не было. Образ команды бессребреников создал сам Президент. Это было необходимо, потому как оправдывало риск - "беру Управление правительством на себя. Поддерживаю не талантливых одиночек, а команду". В этом и есть замысел. И вдруг столь мощное вливание сил инородных. Крик Демократов ещё не успел сорваться с уст, как в одном пакете вице-премьеров был заявлен в качестве такового и Анатолий Чубайс, фигура в правительстве, бесспорно, ключевая, возглавившая самое трудное направление реформ - приватизацию. Чубайс однозначно человек Гайдара, а если быть ещё более точным - и человек Бурбулиса. Однако Президент понимает, что Демократы умеют считать до трех и не станут скрывать от Общества, что три вице-премьера - больше, чем один вице-премьер, даже если это Чубайс. Своим следующим ходом, накануне визита в Америку, а впереди ещё встреча с "семеркой", буквально у трапа самолета, Президент подписывает Указ о назначении Гайдара исполняющим обязанности премьера. Нам ещё предстоит понять: данное решение - временный ход, успокаивающий Запад и возвращающий отечественным Демократам надежду, что Президент с ними? Или это всамделишная Политика Президента? По
логике вещей, кризис предполагает, в качестве нормы, и замену правительства, и значительное пополнение его состава. Но наш кризис - особого рода. Это не просто экономический кризис, охвативший Систему, но и одновременно острейший политический разлад, когда на вершине Власти, в результате политического взрыва, оказались неподготовленные к масштабу Власти демократические силы. Думаю, что коррекция курса реформ, несогласие с международным валютным фондом - отказ немедленно отпустить цены на энергоресурсы, и личный нажим на Гайдара, с требованиями обрисовать экономическую Политику как выстроенную поэтапно программу действий, и свое личное недоумение по поводу жесткой налоговой Политики, сторонником каковой был именно Гайдар и которая неминуемо делает невыгодным рост производства, - все это говорит о том, что события, разыгравшиеся на съезде, в целом были для Президента, как Говорят картежники, в масть. Как и ещё одна немаловажная деталь - жесточайшая персональная Критика в адрес Геннадия Бурбулиса. Напомним, что накануне, под нажимом Хасбулатова, парламент отказывает Бурбулису в праве быть одним из докладчиков на съезде.
Президент уже давно испытывал дискомфорт от чрезвычайной близости своего насырного соратника. Ему нужен был повод, инициатива, исходящая не от него, чтобы отодвинуть Бурбулиса, обозначить дистанцию. Кстати, принять ряд последующих решений, касающихся Геннадия Бурбулиса, помог сам Бурбулис. Подав, по договоренности с Президентом, в отставку с поста первого вице-премьера и оставляя за собой пост государственного секретаря, Бурбулис не смог совладать с собственным тщеславием и буквально накануне съезда вынудил Президента подписать Указ о новых обязанностях государственного секретаря. Исходя из этого Указа (его текст стал немедленно достоянием съезда), все вопросы внешней, внутренней кадровой Политики, отношения с политическими партиями сосредоточиваются в руках государственного секретаря. Этот документ, без преувеличения, вызвал шок у депутатов. Документ цитировался депутатами, на него ссылались в газетах. Если учесть, что на съезде Бурбулис оказался фигурой, объединившей в нелюбви к себе депутатов самой различной ориентации, то несложно понять недоумение, ярость и возмущение, когда человеку, на отставке которого настаивает съезд, вручаются, в этот самый момент, наиважнейшие государственные полномочия. Ошибка тем не менее была совершена. Сам Президент, получая Информацию и анализ ситуации из рук Бурбулиса, не мог предполагать столь негативного отношения к своему ближайшему соратнику. Все зло в окружении Президента обретало законченный образ, имя которому Бурбулис. Кстати, и это особенно насторожило Ельцина, бешеным натиском правых, коммунистов можно было бы пренебречь (их неприязнь к Бурбулису была общеизвестна), но то, что на отставке Бурбулиса настаивали умеренные, а вместе с ними и ближайшие соратники, такие как Собчак, Гавриил Попов, они также подустали от бесконечных Интриг (а в умении интриговать государственному секретарю следует отдать должное). Все это заставило Президента изменить отношение к проблеме государственного секретаря, вглядеться в неё пристальнее и предметнее. Фронт "против" оказался слишком обширным: от Хасбулатова до Волкогонова.
Бурбулис часто выступал на Телевидении. Телевизионный экран ему был противопоказан. Человек с внешностью отрицательного героя. Я настойчиво просил его умерить пыл, отказаться от еженедельных выступлений от имени правительства. В моих возражениях усматривалась злая предНамеренность. Наши отношения обострились. Холопствующие чиновники уверяли Бурбулиса в его теленеотразимости, после чего упрямое желание не создать, а буквально втиснуть свой имидж в сознание соотечественников брало верх. Ситуация развивалась стремительно. Счет шел на дни, и Бурбулис спешил. Я бы сказал так - уже в какой раз Президент разрешал Бурбулису пережать. Практически пост государственного секретаря был создан Президентом специально для Бурбулиса, а ещё точнее, был придуман Бурбулисом для себя. И первый "ЗИЛ", номенклатурный "членовоз", возвращенный из атрибутов прежней Власти, повез Бурбулиса. Чуть позже сыграл на опережение уже сам Президент, зная неуемное тщеславие Бурбулиса, в сложный момент отречения от правительства Силаева, а бунт против правительства Силаева начинал Полторанин при содействии Бурбулиса. Но тот, верный своим тщеславным помыслам, в последний момент перехватил инициативу в этой борьбе и как бы довел её до логического конца... В одном из разговоров я сказал ему: "Гена, не насилуй Телевидение, это дает обратный эффект". Наши отношения стали сдержаннее. Мы не поссорились, нет. Он просто почувствовал мое сопротивление и насторожился. Следовало несуетливо лепить собственный образ, а он торопился. И его окружение торопилось. Они не верили во властную долговечность Бурбулиса и хотели получить то, что давала их приближенность к нему. А поиск лидера правительства между тем затягивался. И вот тут Президент сделал ещё один, не просчитанный никем, ход. Ельцин принял Управление правительством на себя, а право сформировать правительство доверил Бурбулису, в ранге первого вице-премьера. Этот шаг Президента сочли неудачным и даже опрометчивым. Президент отныне отдает себя на растерзание толпы, он жертвует своим авторитетом, он губит себя. Популист по натуре, он вряд ли выговорит горькие слова: "Сначала будет хуже, чем есть, много хуже". Все сказанное и написанное, конечно же, правомерно, но правомерно отчасти. Ошибочность наблюдений заключалась в оценке президентского шага как вынужденного, как поступка человека, прижатого к стене. Президент если и не все просчитал, то почти все прочувствовал с некоторым опережением. Он дал Бурбулису больше, чем тот того желал. Подобная манера взаимоотношений в характере Президента. Узнав о своем вице-премьерстве, Бурбулис не проявил особой радости, он даже изобразил некое удивление. Не знал, полная неожиданность, говорили, Намекали, но он не верил этим Намекам. Смешно, конечно, однако допустим, что так оно и было - не знал. Теоретически диалог между Ельциным и Бурбулисом мог выглядеть следующим образом:
- Я сдержал слово, я уступил вашим притязаниям. Вы получили все. И теперь говорить о вашей бессребрености наивно. Однако значимых результатов нет. Более того, жалобы в ваш адрес преследуют меня.
- Борис Николаевич, враги не могут вести себя иначе. Их задача дискредитировать команду Президента, облить грязью его соратников.
- С врагами все ясно, к красно-коричневым вопросов нет. Но жалуются Отнюдь не враги - наши единомышленники. У вас задерживается масса Информации, которая не доходит до меня.
- Вы же знаете, что это не так. Я стараюсь выполнять ваши поручения. Мы отстояли правительство. Мы начали реформы.
- Почему вы не предупредили меня о возможном скандале на съезде? Вы информировали меня, что владеете ситуацией и шансы иметь устойчивое большинство на съезде неплохие. Где это устойчивое большинство?
- Я говорил о парламенте.
- Оставьте, в парламенте положение ещё хуже. Стоит вам где-либо появиться, и тотчас начинается атака на Президента. Вы до невозможности испортили мои отношения с Хасбулатовым.
- Хасбулатов, после избрания спикером парламента, возомнил о себе немыслимое. Он только внешне высказывает свою поддержку вам, а на самом деле считает себя равным Президенту, не упускает случая унизить вас. Вспомните съезд.
- С Хасбулатовым я разберусь сам. Сколько раз вы говорили об объединении сил в поддержку реформ. Где эти силы? Или все держится только на Президенте? Тогда зачем команда?
- Вы правы, Мы переоценили возможности "Демократической России", но раскол присущ не только им. У наших оппонентов единства тоже нет.
- Неокоммунистов, ура-патриотов, националистов объединило чувство ненависти к Демократам. А Демократов даже чувство опасности, что им свернут шею, не может объединить.
- Их должна была объединить реформа.
Ельцин (раздраженно):
- Нужны результаты, пусть небольшие. Народ почувствует - обстановка меняется. Однако вернемся к вашей проблеме. Я предупреждал вас - "Указ Президента о статусе государственного секретаря" взорвет съезд. Вы меня не послушали. Что прикажете делать теперь? Почему вас так не любят?
- Вы же знаете, кто гонит волну...
- Вот именно, волну. Поэтому давайте договоримся, чтобы не разразился шторм, определим ваши обязанности как государственного секретаря при Президенте. Недовольны? По глазам вижу - недовольны. Власти желаете, а управиться с ней не можете! Умерьте желания. Займитесь внешней Политикой... Козыреву нравится путешествовать вокруг света, а концепции внешней Политики нет. А Шелов-Коведяев?! Его же никто всерьез не принимает. Кто занимается ближним зарубежьем? А то и внешняя Политика, и внутренняя, и связь с партиями и движениями, и работа с Интеллигенцией, и МВД, и государственная безопасность, и координация деятельности Аппарата Президента... Хватит этой мешанины. Сосредоточьтесь на чем-то одном и добейтесь ощутимого результата. Будете атаковать с задней линии. Вы уже всем Намозолили глаза.
Как уже было сказано, разговор этот можно счесть гипотетическим, но все случившееся после съезда лишь подтвердило, что Президент материализовал свое недовольство работой Бурбулиса. Без откровенного разговора не обошлось, слишком многое связывало Президента с Бурбулисом. Он единственный, кто, кроме Илюшина, имел право входа к Президенту без предварительного доклада. Бурбулис слишком хорошо знал "президентскую кухню", недоучитывать этого Ельцин не мог. Своей близостью к Президенту Бурбулис уже был защищен от максимальной опалы. Его нельзя было снять. Его можно было отодвинуть, переместить, но при этом оставить в кругу если не ближайших, то, по крайней мере, близких людей. Одолевая собственную впечатлительность, я должен признать очевидное. За эти два года Бурбулис решил главную для себя задачу, он стал Президенту необходим. Его можно не любить, раздражаться, но не признать цепкий ум, способность не терять самообладания в сложнейших условиях, умение работать по двадцать часов в сутки нельзя. Он хорошо держался в этой, замеченной всеми, опальной обстановке. Он настоял на том, чтобы все атрибуты прежнего Бурбулиса были сохранены: два кабинета (в Кремле и на Старой площади), место на заседании правительства - первый справа от Президента. Не являясь членом Совета безопасности, он регулярно присутствовал на его заседаниях. Он встречал Президента после его зарубежных поездок и на глазах у всех, преодолевая слабое сопротивление уставшего Президента, садился в его машину, при этом повторяя загадочную фразу: "Есть Информация. Надо поговорить". На подписании всех официальных протоколов он не просто присутствовал на снимках, сопутствующих этим процедурам, в телекадрах, он оказывался рядом с Президентом. И если даже предположить ворчание Президента по этому поводу, а оно, конечно же, было, нельзя недооценивать и силы, которые боролись против Бурбулиса, в том числе среди ближайших соратников Ельцина. Если даже все это предположить, надо признать умение проникать в среду
Феноменального. У Геннадия Эдуардовича был готовый ответ: "Я не могу эффективно представлять интересы Президента, если те, в переговорах с которыми я должен их защищать, не будут уверены, что я близок к Президенту и пользуюсь его полным доверием. Я рядом с ним". Ельцину мало желать замены неугодных. Вопрос - кем заменить? Реформам ещё суждено спотыкаться, а значит, круг добровольцев будет сужаться. Впрочем, в поведении президентского ядра будут просматриваться поступки, ориентированные на последующие пять лет, в которых не будет Президента Ельцина. Не исключено, что, делая свое сенсационное признание о нежелании продлить свое президентство ещё на пять лет, Ельцин сыграл от противного. Если не будет общепризнанного лидера, а его, судя по всему, не будет, они придут и попросят его перерешить, забыть о своем отказе. Такой шаг оставляет ему свободу выбора - я не хотел, они упросили меня. Никто не посмеет обвинить его в несерьезности - сказал, взял свои слова обратно. Впрочем, расчет на то, что позовут, - рискованный расчет. Ельцина часто сравнивали с де Голлем, фигурой из числа непредсказуемых Политиков. Де Голль же рассчитывал, что Франция позовет его, как это она делала дважды, но чуда не произошло. Французам надоел их уже не молодой и капризный Генерал, вернувший величие Франции. Они его не позвали. Разумеется, здесь дело не в Ельцине, а в том, как будет вести себя, в силу заявленной временности, по мере убывания срока, его команда. Кстати, судьба Бурбулиса вне Ельцина просматривается смутно. Активное поле внешней необаятельности не позволит уже в разбуженной России стать ему первым. Так, видимая победа Бурбулиса обернулась для него уходом с главной позиции, он был переведен в ранг фигур меньшей политической весомости. Внешне все происходящее: уход Бурбулиса, изменения в правительстве, заявленная, с достаточной долей коррекции, программа реформ, - выглядят как уступки Президента непослушному парламенту. Если это так, то следует здраво оценить возможности Президента, он не готов идти на риск, он не готов бросить вызов. Но можно эту же ситуацию расценить иначе. Президент не желает связывать себя накрепко с командой Гайдара, ему необходимо пространство для маневра. При наших личных встречах Мы не раз касались проблемы: Кравчук - парламент. Несговорчивый якобы украинский парламент всегда дает возможность Кравчуку выговаривать какие-либо условия, ссылаясь на эту несговорчивость, на непростоту своих отношений с парламентом, при этом представляя себя как гаранта устойчивых отношений с Россией. Я полагаю, что эта частность большой Политики воспроизводилась во всевозможных беседах с Президентом и не осталась Ельциным незамеченной. Поведение парламента давало Ельцину достаточный повод материализовать свое собственное недовольство и Политикой правительства, и поведением Бурбулиса, и пригрозить Демократам, чтобы они придержали языки, не болтали направо и налево о своем безмерном влиянии на Президента. Не случайно в одном из своих обстоятельных интервью Ельцин мгновенно среагировал на мой вопрос: "Испытывает ли Президент давление со стороны тех или иных сил?" При этом я добавил, что практика давления на Президента - опробированный прием, как в цивилизованном, так и нецивилизованном Обществе. К подобным действиям в равной степени прибегают и оппозиция, и окружение всех президентов мира. Как бы не услышав рассудочную часть вопроса, Ельцин выделил факт давления на него. Хитро сощурившись в мою сторону, он сделал исключающий жест рукой.
- Пора бы всем понять, - сказал Президент, - что на меня бесполезно давить. Я не поддаюсь давлению.
Та быстрота, с которой Ельцин отреагировал на вопрос, категоричность ответа не оставляли сомнения - не только давят, но ещё и распространяют Слухи, что добиваются результатов в этом давлении.

Карфаген должен быть разрушен

Что держит авторитет демократических преобразований в России на плаву? Казалось, безрадостнее экономическая ситуация, чем она есть на самом деле, быть не может. Предчувствие грандиозного социального взрыва не оставляет Общество, навязчивые идеи голода, переворота стали общим местом в размышлениях политологов, амбициозных Журналистов, разнохарактерных симпозиумов и дискуссий. Термин "гражданская война" стал настолько привычен, что полностью притупилась реакция на сообщения о человеческих жертвах в межнациональных столкновениях. Великое помрачение охватило людей. И при всем этом с нами ведут переговоры, не без опаски, разумеется, но верят, что империя рухнула и Демократия возьмет верх в России. На чем держится эта вера? Практически на единственном Законе и, как все Мы сейчас понимаем, Законе опорном и главенствующем в Обществе, избравшем демократический путь развития. Речь идет о Законе о печати и средствах массовой Информации. Режим, разрешивший свободу слова, а затем спохватившийся и пытающийся отыграть ситуацию назад, своими последующими шагами в любой сфере экономики, производства, банковском деле, даже в изменении характера собственности, решении социальных проблем, образования, пенсионного обеспечения, сколь бы прогрессивными они ни были, неважно, свою демократическую принадлежность могли засвидетельствовать только по одному паспорту - Свободы слова. Все остальные преобразования доступны любому тоталитарному режиму, с разной степенью допуска - полусвободной и свободной на четверть. Так вот, с нами ведут разговор прежде всего в силу этой свободы, которая действует. Не потому, что эта свобода лучше других свобод. Просто у этой свободы свои гонцы - средства массовой Информации. Они не дают Обществу об этой дарованной законом свободе забыть...
Закон не предполагал никаких новых структур, и это крайне важно. На создание новых структур потребовалось бы время, и сами эти структуры стали бы продолжением дискуссий и бюрократических манипуляций. Закон сделал главное - установил нормы поведения, нормы отношений между средствами массовой Информации и Обществом. И ещё одна особенность. У этого Закона существовал аналог, принятый Верховным Советом Союза. Россия не могла принять закон менее прогрессивный, нежели принятый союзным парламентом, хотя бы уже потому, что сам российский парламент постоянно подчеркивал свое разительное отличие от Верховного Совета Союза, естественно, оставляя за собой большую демократичность и активную предрасположенность к прогрессивным воззрениям. Впрочем, это не помешало парламентариям возвращаться к Закону о печати дважды. Под угрозой президентского вето прозорливый и хитрый Хасбулатов взял на себя инициативу. При повторном рассмотрении уже принятого Закона он настоял на исключении нескольких реакционных поправок, которые были проголосованы в запальчивости.
Отношения Власти с прессой в период демократических реформ - даже не тема, не предмет дискуссий между Политиками. Это состояние Общества, среда его обитания. Если Телевидение, газеты властвуют над сознанием Общества и предопределяют его настроения, то ключевой вопрос, первый и главный: есть ли у них ещё одна Власть - Власть над теми, кто властвует над умами? Скажем проще - реален ли контроль над теми, кто властвует над умами?
19 июля 1992 г.
После длительного маневрирования воплотилось, состоялось, выплеснулось обостренное желание правых расправиться, поставить на место, свести счеты, пригвоздить к столбу позора, а в понимании депутатов правого толка - столбу справедливости, демократическую прессу, Всероссийскую телерадиокомпанию, компанию "Останкино", газету "Известия"... Да свершится суд праведный, суд справедливый!
Три слушания, прошедших до того, выхолостили душу. Для нас, а это самое досадное, насупило некое безразличие. Абсурдность происходящего была столь очевидной, что на неё не хотелось тратить нервных сил. Непростота ситуации была налицо. Парламент, в своей затянувшейся непросвещенности, плох, и это очевидно. Но яйцеголовое правительство, в экстазе политической ревности, не уступает парламенту. Характерен один из разговоров, который у меня случился с премьером правительства Егором Гайдаром. Разговор, при всей частной актуальности - речь шла о постановлении правительства, принятом не более месяца назад и касающемся, от первой до последней буквы, нужд Российского Телевидения и радио, - был удивительно беспредметен, в силу манеры, избранной премьером-реформатором для общения с людьми своего или почти своего круга. Я убеждал премьера в необходимости выполнить решение правительства, которое он подписал лично. Егор Тимурович благосклонно сочувствовал мне, как бы даже удивляясь моей непонятливости: дескать, неглупый человек, а принимает всерьез столь естественные вещи. Правительство принимает соответствующие решения не для того, чтобы их выполнять. Задача совсем в другом - уступить настойчивым требованиям истца, обнадежить его документом. Ну а выполнение или невыполнение - это уже совсем другой вопрос. Схема рассуждений проста: вы желаете иметь решение правительства? Вы его получили. Вы же не интересовались, есть ли у правительства возможности по его выполнению или их нет. Если бы даже правительство сказало, что выполнение нереально, вы бы не согласились. настояв на решении, вы должны сами позаботиться о его реализации. Сами! Убедить, склонить в свою пользу, вырвать ресурсы у тех, кто их распределяет. Получится - ваша удача. Не получится - значит, удачливее ваш оппонент. Ничего этого, разумеется, сказано не было, подразумевалось, угадывалось. Премьер же говорил о другом, ему более близком и понятном. Он ещё подумал бы, надо ли выделять средства на развитие Российского Телевидения, которое... Далее я услышал обиды, разочарования, недоумение. Зачем вообще Российское Телевидение преисполнено желания внушить людям, как плохо кругом? С хлебом - плохо, с металлом - плохо, с наличностью - плохо. Премьер Намекнул, что понятие "социальный Оптимизм" не перестало существовать с приходом к Власти команды Гайдара. Но премьер посчитал сказанное недостаточным и предложил мне однажды посмотреть Российское Телевидение с утра до вечера и спросить себя - способствует ли оно, формирует ли чувство уверенности в успешности реформ, в продуманном курсе правительства?! И когда я возразил и сказал, что чувство уверенности рождает результат реформ, а не рассказы о том, что могло бы быть, если бы не мешали, если бы плодоносило, если бы не воровали, если бы не преступали. Народ заинтересован не в вопросах, а в ответах. Не в объяснении - почему нет, а в рассказе, как иметь больше. Если не воплощается малое, опасно призывать к воплощению большего. А насчет посмотреть с утра до вечера... "Мне десять лет назад, - ответил я премьеру, - это же самое советовал Михаил Андреевич Суслов, предлагая прочесть журнал, который я редактировал, с первой до последней страницы и получить ответ на вопрос: способствует ли его содержание утверждению идей развитого Социализма?" Интерес к разговору угас.
Я часто ловлю себя на мысли, что, оказываясь в кругу жизни, я вижу совсем другую жизнь и мое желание винить кого-либо за невоплощенные надежды возрастает. Конечно, у Власти - мироощущение Власти. Власть сопричастна к желанию сделать, изменить, реформировать, навести Порядок. И, затрачивая на это немалые усилия, что естественно, в сознании Власти всегда превалируют масштабы этих усилий. Власть недоверчива к свидетельствам, подтверждающим тщетность затраченных сил. В условиях кризиса, политической нестабильности меняется приоритетная шкала. Век Информации. Конец двадцатого и тот, следующий, двадцать первый. Уже убедились, поняли: центры Информации сфера главных притязаний Политиков, ключ к Власти и сама Власть.
Столкновения вокруг средств массовой Информации обрели перманентный характер. У съезда, парламента сложилась своя философия поведения: все, что поддерживает Президент, - надо сокрушать. Телевидение и радио, сохраняющие лояльность к Президенту, нетерпимы в силу этой самой лояльности. А дальше как по накату: захватить, подавить, подчинить - все глаголы из категории энергичных.
В основе столкновения - коллекция личных обид: не так показывают, не то Говорят; что они (газеты, Телевидение, радио) себе позволяют?! Партии как режима, как меры всевластия давно нет, а мышление большевистское: "Журналисты - подручные партии, подручные Власти".
Спикер расплачивается за свою недоброту, нерасположенность к Журналистам.
Сначала ревнивое - почему вся любовь Президенту? И отчаянный всплеск, повторенный не однажды: "Неужели я меньше сделал для Демократии, чем Ельцин?!" Затем мстительное желание подавить, доказать всем - все эти пишущие, транслирующие, снимающие из разряда получерни, холопов - их можно купить, можно продать. Есть одна Власть, единственная и первая. И никакой четвертой, третьей, пятой нет и быть не может. Этот термин - "четвертая Власть", адресованный печати и произнесенный в присутствии Хасбулатова, почти всегда вызывал у него ярость. Хотя он и произносился без претензий, как образ века Информации и никак не более. С решительностью, похожей на бешенство, обрушивался Хасбулатов на это посягательство на Власть - "Я, Президент, парламент - Мы избраны Народом, правительство назначено нами. А кто такие вы? Самозванцы!" Слово "самозванцы" он произносил на свой манер, ставя ударение на самом последнем слоге. Во всем этом была причина и личной уязвленности, недоумения. Хасбулатов сам писал много и часто. В девяностом году, на заре создания еженедельника "Россия" - одного из первых изданий, сотворенных новой суверенной российской Властью, - он определил себя его главным редактором. Он, доктор наук, а чуть позже уже и академик, автор монографий и книг, можно сказать, профессиональный Журналист и плюс к тому почти заглавная Власть, должен состязаться, отвоевывать любовь и уважение у Журналистов. И почитание положено лично ему, а не какому-то партократу, бывшему секретарю обкома, не написавшему ни единой строчки самостоятельно "Подумаешь - Президент. А кто его сделал Президентом? Я! Я!" Это было выше его понимания.
Хасбулатов упрямо повторял, встречаясь с Журналистами: "Мы, парламент - оплот свободы, а не Президент. Неужели вы этого не понимаете? Не может единоличная Власть быть гарантом свободы. Я такой же Журналист, как вы". И уже не говорилось, а подразумевалось: "Я - ваш человек, а не Президент". Хасбулатов искренне не мог понять этой нелюбви к себе, этой отчужденности средств массовой Информации. Все происходящее, как ни странно, ни в коей мере не относилось к умышленному субъективизму, замалчиванию, якобы организованным Президентом и его командой. Воспаленное воображение воспаленных Политикой людей. Парламент и его спикера попросту по-людски недолюбливали, как можно не любить сварливого, злого, мстительного человека. Странно, но именно это чувство было первичным. И что бы ни делали Журналисты, соблюдая все нормы равноправного, объективного освещения событий, парламент, сам породивший это отторжение, все равно выискивал, ставил под сомнение, досочинял эту нелюбовь к себе. И круг замыкался. Журналистам присуще эмоциональное начало. Они уже не могли совершить самонасилие над собой и свидетельствовать свои якобы пропарламентские, прохасбулатовские насроения.
Однажды я сказал Хасбулатову: "Депутатам недостаточно объективности, они требуют влюбленности в свое поведение. Но, увы, насильно мил не будешь". Ответом были оскорбительные слова в адрес Телевидения и прессы, которые продались Президенту.
Извечная Истина - тот, кто платит, тот заказывает музыку, - обретает трагическое звучание в процессе экономического кризиса, когда банкротом оказывается Государство, отказываясь от субсидирования печати, которая вывела на политический Олимп новую генерацию Власти, только за то, что она не так же легко подвержена политической переменчивости, как сама Власть, в череде бесконечных реорганизаций своих структур. Я с трудом представляю положение газеты "Известия" или Российского Телевидения, которые, при всей своей неоднозначности, порой неглубине суждений, если говорить о Телевидении, конечно же, опора и реформаторских действий Президента, и рыночных маневров правительства, и демократической платформы парламента. Если курс правительства, в силу пополнения его рядов активными представителями ВПК, развернется на 180 градусов, ситуация станет непредсказуемой. Средства массовой Информации уже утратили условный рефлекс подчинительства. И Президент, меняя правительство, проводя коррекцию курса, но опять же коррекцию, а не смену вектора движения, должен думать об информационном поле, не о замене редакторов, что совершить несложно, а практически о создании континента послушной прессы, которая мгновенно перестроится и начнет вытаптывать новую тропу в общественном сознании. Возможно, предчувствуя это, целый ряд персоналий из окружения Президента, на первых порах Бурбулис, чуть позже Полторанин, нетонущий Петров, так или иначе возвращаются к идее президентского канала на Телевидении и радио. Можно придумать зеркало с обратным эффектом, но тогда оно перестанет быть зеркалом. Но проблема даже не в этом.
Мы заложники своего прошлого. И даже одержимость в его разрушении не может изжить в нас эту приговоренность. Привычка иметь средства массовой Информации, беспрекословно подтверждающие правильность твоих действий, сформирована партией. И Мы, вышедшие из её чрева, даже те, кто вирус непослушания взращивал в себе ранее и был гоним, - даже они чувствуют себя потерянными на полях разгулявшегося плюрализма. Все устают от отрицательных эмоций. Но первой устает Власть. Это в адрес прессы: "Вы очерняете действительность, вы сеете национальный раздор, вы подрываете доверие к реформам".
В этот момент Власть забывает, что в информационном зеркале не фиксируется желаемое, а отражается только действительное. Болезнь реформаторов всех времен: если результатов нет - их надо придумать. Во благо самих реформ. Отсюда желание иметь новое, президентское Телевидение. А у парламента - парламентское. У правительства - правительственное. Тогда Мы сами будем говорить о себе, что и следует с этого дня считать Правдой. Не надо за нас домысливать, дописывать. И никто не задается вопросом: "Где взять такого зрителя, слушателя, читателя, который станет верить тебе президентскому, парламентскому, правительственному?"
Пока Бурбулис возглавлял правительство, он был одержим подобными замыслами. Теперь вот Петров роет свою нору. И только сам Президент противится, чувствуя интуитивно и в замысле Петрова, и в замысле Бурбулиса, и в замысле Полторанина непроясненную опасность. Опасность для себя Президента, как гаранта демократического развития Государства. Идея Полторанина, конечно же, не столь примитивна, как ласковая идея Петрова. Упразднить министерство печати, создать на его месте Федеральную службу Информации при Президенте. Расширить, как считает Полторанин, зону свободной, независимой Информации. Единомоментно уйти из-под контроля парламента и правительства, но при этом остаться влиятельной фигурой в правительстве, в ранге вице-премьера. И этим рангом как бы укрепить вторую линию обороны.
Я уже говорил, что любая идея, возникающая в коридорах Власти, ориентирована на личность, предложившую эту идею. В данном случае именно Полторанин становился руководителем Федерального информационного центра. При этом он ни в коей мере не ослаблял себя, а, наоборот, усиливал. Именно это вызывало сопротивление на всех властных этажах.
Уязвимость отечественных реформ в том, что они, как правило, инициировались высшей Властью, что не следует считать изъяном, однако Власть при этом всегда сообщала - импульс реформ идет снизу. О чем низы даже не подозревали. В любой реформе Власть боролась с самой Властью. Когда реформатор использовал механизм реформ, расширял свое собственное пространство за счет либо сокращения, а чаще и упразднения пространства своих оппонентов. На бюрократическом языке это называлось "реорганизация Управления". Иначе говоря, реформы делались не под идеи: движение капитала, технический прогресс, политическое обновление, а под себя, своих сторонников, свою послереформенную Власть. Отсюда драматизм нынешних реформ и реформаторов, попытавшихся отчасти отойти от этого стереотипа. И, как результат, бескомпромиссное сопротивление тех, кто не разглядел себя в послереформенный период у кормила Власти. Партийное сопротивление реформам имело две тональности: оголтелую, или социалистическую, и неизбежную (иначе говоря, уловить направление течения реформ, сначала подстроиться под него, а затем скрыться в нем). Их девиз - нельзя выступить против реформ - не поймут. Цель должна быть иной - найти в этих реформах свои властные этажи. Если их нет, придумать и пристроить. Первый банковский капитал и первая банковская элита - это бывшие партийные функционеры. Трудно сказать, какая часть капитала партии ушла за рубеж, но то, что её капитал лег в сейфы отечественных коммерческих банков, в этом нет сомнения. В этом смысле реформа государственных структур, Введение российского президентства, у истоков которого стояли Геннадий Бурбулис и Сергей Шахрай, выстраивалась не по новым, а по извечным законам Власти. Увидеть в этих структурах себя. Отсюда идеи Госсовета, государственного секретаря, Консультативного совета. Нужны были структуры, при которых Власть второго человека была бы неопровержимой. Во-первых, он стоит у дверей первым и все, включая залетающий ветер, может осязать лично. Во-вторых, если в связке Президент вице-президент его нет, надо изменить структуру Власти таким образом, чтобы третий стал вторым, не меняя порядковых номеров. Я говорю это не в укор авторам идеи. Просто такова специфика Отечества. А ещё надо учесть, что будь то Чубайс, Явлинский, Бурбулис, Шохин, Гайдар или Хасбулатов, они новое поколение Политиков, в возрасте от 35 до 45 лет, до того стоявшие на привязи или в услуге номенклатурной старости. При помощи этих реформ, другой возможности у них нет, они могут совершить восхождение на "политический Эверест". Для них реформы экономического механизма - не только решение социальных, этнических, территориальных вопросов, но ещё и их личная лестница, где только они, как им кажется, знают очередность ступеней и по которым, поднимаясь с закрытыми глазами, могут подняться только они. Правила игры написаны в расчете на их возраст, их язык, их привычки. Для них реформы не ответ на общественную потребность, а, скорее, их личный замысел, воплощение диссертационных амбиций - мою модель положили в основу, мой экономический механизм, мою политическую концепцию. Реформы это я. Их можно назвать клубом президентов. Каждый из названных, оставаясь наедине с собой, скажет непременно: "А почему нет?"

Оглавление

 
www.pseudology.org